Братская любовь

(Данте)

Взмахи кисти текут, как медитация, каждый из них приближает коричневую лошадь на моем холсте к жизни. Классическая музыка разливается вокруг меня — новое дополнение к моей студии, еще один шаг от того человека, которым я был. Кто бы мог подумать, что Дон Фера найдет покой в Бетховене и акварели?

Я так поглощен деталями лошадиной гривы, что не слышу звонка в дверь. Не слышу ничего, кроме струнных, фортепиано и тихого голоса в моей голове, направляющего каждый мазок. Я работаю над этой картиной три дня, находя исцеление в терпении, которое она требует.

Мягкий стук прерывает мою концентрацию. — Войдите! — зову я, жестом приглушая музыку.

Даника появляется в дверях, властная и красивая в своем темно-синем костюме. Моя Королева, ставшая Управляющим директором, — эта трансформация до сих пор захватывает дух.

— Я думал, ты ушла на работу? — Я двигаюсь, чтобы поцеловать ее, стараясь держать испачканные краской руки подальше от ее одежды.

— Я выскочила на секунду. — Что-то в ее голосе заставляет мой позвоночник напрячься. Ее пальцы переплетены — признак, который она никогда не показывает, если не нервничает по-настоящему. — У меня для тебя сюрприз, но ты должен обещать не злиться.

Холодный груз оседает в моем желудке. Мы оба знаем, что я ненавижу сюрпризы. — Что ты сделала, Даника?

— Он продолжал писать мне, и мне было плохо, я... — слова вылетают. — Просто выслушай его. Он кажется лучше теперь. Четыре года — долгий срок. Люди могут меняться, знаешь...

На мгновение я не понимаю. Затем осознание обрушивается, как пуля в грудь. Кисть дрожит в моей руке. — Даника... я говорил тебе, не вмешивайся... — Мой голос повышается, несмотря на попытки контролировать себя, годы сдерживаемой ярости угрожают вырваться наружу.

— Не злись на свою жену.

Этот голос. Моя кровь превращается в лед.

Лука входит в мою студию, в это мирное пространство, которое я вырезал для себя. Мой брат. Мой предатель. Последний человек, которого я когда-либо хотел увидеть снова.

— Что ты здесь делаешь? — Слова выходят, как битое стекло. Дзен живописи испаряется, сменяясь приливной волной эмоций, которые я хоронил четыре года.

Мои кулаки сжимаются, мышечная память насилия поднимается.

— Пожалуйста, не причиняй ему вреда, дорогой. — Поцелуй Даники мягко касается моей напряженной челюсти.

Я не отвечаю, не могу ответить.

Она касается плеча Луки, уходя, — этот небрежный жест кажется еще одним предательством. — Удачи, — говорит она ему, и затем мы остаемся наедине с годами невысказанной боли между нами.

Я поворачиваюсь к мольберту, не в силах смотреть на него. Кисть ломается в моей хватке, коричневая краска разбрызгивается, как старая кровь, портя лошадь (и ковер).

— Посмотри на меня, fra²². — Он остается у двери, достаточно умен, чтобы держать дистанцию. Мы оба знаем, на что способны эти руки.

Я смотрю на свою испорченную картину, на лошадь, чье мирное выражение теперь, кажется, насмехается надо мной. — Уходи, Лука. Мне нечего тебе сказать.

— Данте. Ты моя единственная семья. Пожалуйста.

— Ты мертв для меня. — Мой голос звучит чуждо, резко. — Тебе следовало быть мертвым, точка, но за это ты можешь благодарить Данику.

— Я знаю, — тихо отвечает Лука. — Я благодарен.

— Не говори, что сожалеешь, — обрываю я его, прежде чем он успевает попытаться.

— Данте...

— Я мог умереть, Лука. Какого черта? — Я круто поворачиваюсь к нему, и вид ударяет сильнее, чем я ожидал. Он постарел, его волосы длиннее, что-то другое в его глазах. Но он все еще Лука. Все еще мой младший брат. Все еще тот, кто привязал меня к металлическому стулу, ожидая смерти, из-за его гребаных игровых долгов.

Ярость, которую я держал взаперти, поднимается, как прилив, грозя утопить весь покой, который я нашел. Весь прогресс, которого я достиг. Годы исцеления, готовые рассыпаться в одно мгновение.

Плечи Луки опадают внутрь, делая его меньше. Моложе. — Ни за что на свете я не мог предсказать, что все так обернется. — Его глаза находят мои, выдерживая взгляд. — Я был идиотом. Это краткая версия.

— Ты предал меня. — Слова на вкус как мусор. Мои руки чешутся от чего-то более существенного, чем кисти, хотя эти пальцы убивали и меньшим.

— Я увяз в попытках заполнить незаполняемую пустоту. — Что-то другое в его голосе теперь. Устойчивее. — Реабилитация пошла мне на пользу, — добавляет он.

— Прекрасно. А теперь уходи. — Я снова поворачиваюсь к испорченному холсту, притворяясь, что сосредоточен на испорченной лошади, пока каждый нерв в моем теле остается настроенным на присутствие брата.

— Я хочу все исправить, Данте.

— Ты не можешь. — Слова ломаются, как кости.

— Позволь мне хотя бы попытаться. Ты не обязан прощать меня.

— Хорошо, потому что я не собираюсь тебя прощать.

— Ты звучишь точно как наш отец сейчас.

Сравнение ударяет под дых. — Не смей! Я ничем не похож на него! — Картина падает на пол, коричневая краска вытекает на дорогой ковер, как разлитое красное вино.

— Ты ведешь себя точно как он. Всегда такой жестокий, такой непрощающий, такой недоступный. — Обвинения Луки тихие, но горькие.

— Наш отец был придурком, — выплевываю я, голос как гром.

— Наш отец был мудаком, Данте.

— В этом мы можем согласиться. — Мой смех не содержит юмора. — Но ты не можешь продолжать винить его за свои пожизненные косяки.

— Не могу? — Что-то ломается в голосе Луки. — Я был всего лишь ребенком, когда Ma умерла, Данте. Ты был всем, что у меня было, а теперь у меня нет даже тебя.

Слова пронзают глубже, чем должны. — Я не могу вечно вытаскивать тебя из дерьма, Лука. У меня теперь своя жизнь, жена...

— Мне не нужно, чтобы ты меня вытаскивал. Мне просто нужно, чтобы ты снова был моим братом. — Его голос срывается. — Боже, Данте. Мы же были не разлей вода. Ты был первым, кому я сказал, когда поцеловал мальчика, помнишь? Ты, блять, подставился под удар и ходил с фингалом, чтобы отец не прикончил меня прямо на месте.

Воспоминание находит неожиданно — Лука, дрожащий позади меня, ярость нашего отца, как живое существо, мое тело — единственный щит между ними. — Он был таким фанатиком.

Это случилось за несколько месяцев до смерти Дона Фера-старшего. Пока я боролся со своими чувствами к Алессио, скрывая, кто я, избиение Луки в тот день сделало выбор за меня. Прояснило, что происходит с сыновьями, которые любят неправильно.

— Я не плохой человек, Данте. Два года терапии наконец заставили меня это осознать.

В нем есть что-то другое — устойчивость там, где раньше правил хаос. Отчаянная искра исчезла из его глаз.

Леопарды не меняют свои пятна.

Но даже когда я думаю об этом, я знаю, что это ложь. Посмотрите на меня — Дон Фера, монстр, который рисовал в красном, теперь находит покой в акварелях и тесте для торта. Посмотрите на Данику, испуганную девочку, ставшую Королевой. Трансформация Алессио из безрассудного плейбоя в Дона...

Мой разум похож на поле битвы, старая верность воюет со свежим предательством.

— Думаю, тебе стоит уйти.

— Пожалуйста, Данте. Я скучал по тебе, fratello mio²³.

Часть меня хочет сказать это в ответ — признать, сколько раз я брал телефон, почти звонил. Но память о веревочных ожогах и металлических стульях сдерживает мой язык. Некоторые обманы слишком глубоки.

— Просто уходи, Лука.

— Я могу вернуться? — Надежда делает его голос молодым.

Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь сдержать поток замешательства. — Я не знаю; мне нужно время подумать.

— Это не «нет». Я принимаю это. Спасибо, брат.

Я возвращаюсь к своей испорченной картине, увольнение ясно читается в каждой линии моего тела.

Разговор окончен.

Лука уходит тихо, зная мои пределы так же хорошо, как я знаю его. Эмоции никогда не были моей сильной стороной — слишком грязные, слишком сложные.

Я поднимаю холст, который теперь просто коричневое пятно, как линия между любовью и предательством, между семьей и врагом. Я стою застыв, глядя на разрушение, не уверенный, что болит больше — видеть Луку снова или осознавать, что часть меня рада, что он пришел.

— Ты в порядке, детка? — Голос Даники мягок у двери.

— Нормально, — рычу я, но мы оба знаем, что это ложь.

Она двигается, чтобы обнять меня, но я отступаю, стряхивая ее.

Голос Даники нежный, добрый... осторожный. — Он твой брат, дорогой. Он хочет загладить вину.

— Не тебе было вмешиваться. — Мой голос выходит жестче, чем я хотел, с оттенком той тьмы, которую я пытаюсь оставить позади.

— Это беспокоило тебя. Я знаю, Лука был мудаком, но я верю ему, когда он говорит, что изменился.

— Что? Как твои братья изменились? — Слова вылетают, как пули, и я мгновенно жалею о них, когда вижу, как она вздрагивает. Но гнев делает меня безрассудным, жестоким.

Даника замирает, боль заливает эти дикие глаза, которые я люблю. — Не впутывай их в это. Это другое.

— Чем? Они чуть не убили тебя, как Лука поступил со мной. За исключением того, что ты была беспомощным ребенком.

— Данте...

— Но все в порядке; они получили то, что заслужили. — Удовольствие в моем голосе выдает меня. Гребаный идиот, Данте.

Даника застывает идеально, как она делает перед тем, как применить свой голос Домины. — Что ты имеешь в виду?

Я молчу, наблюдая, как ее маска Управляющего директора встает на место. Трансформация тонкая, но полная — позвоночник выпрямляется, плечи расправляются, подбородок слегка приподнимается.

— Данте... что ты сделал? — Она входит в мое пространство с той тихой властью, которая до сих пор ослабляет мои колени, даже сейчас.

Ее руки ловят мое лицо, заставляя встретить ее взгляд.

Те огненные глаза ищут мои, ищут то зло, которое, как она знает, все еще живет там.

— Ничего. Просто преподал им небольшой урок. — Но мы оба слышим старого Дона в моем голосе, того, кто решал проблемы кровью и болью.

Моя жена делает шаг назад, руки скрещены на груди — защитно, оборонительно. — Ты обещал не причинять им вреда.

— Я и не причинил, — по крайней мере, физически. Но они заслужили, чтобы их приземлили. — Правда на вкус как победа и стыд, смешанные вместе.

— Око за око оставляет весь мир слепым. — Голос Даники слегка дрожит — единственное указание на то, что мы говорим о ее плоти и крови, а не о какой-то деловой сделке.

— Эти ублюдки могут быть рады, что я разрушил только их карьеры. — Что-то темное разворачивается в моей груди, та старая удовлетворенность местью. — Ты не поверишь, какое дерьмо я нашел.

Ее руки сжимаются по бокам, костяшки белеют на темно-синем шелке. Мышца на ее челюсти дергается — сдерживая слова, сдерживая слезы, возможно. — Я не хочу знать.

— Скажем так, они не стали волшебным образом лучше.

Даника отворачивается, глядя в окно. Я смотрю на ее отражение, как она сглатывает, берет себя в руки. Когда она снова поворачивается ко мне, она полностью Donna Фера. — Мне не нужно, чтобы ты сражался в моих битвах, Данте. Я уже большая девочка.

— Взаимно. Кроме части про большую девочку.

Наконец, улыбка пробивается сквозь ее грозовые тучи. — Ты глупый мужчина. — Она вздыхает, и часть напряжения уходит. — Мне нужно вернуться в офис, но этот разговор не окончен.

— Да, Мэм. — То, что мы квиты, ещё не значит, что мы всё исправили, но это уже хоть что-то.

— Не смей мне Мэмкать, я так сильно шлепну твой член, что тебе понадобится месяц на восстановление, — угрожает она, и упомянутый член мгновенно подпрыгивает в моих штанах.

Я позволяю ей притянуть меня вниз, позволяю ее поцелую привязать меня обратно к тому, кем я пытаюсь стать. Ее объятия ощущаются как прощение, которого я не уверен, что заслуживаю.

— Я так сильно люблю тебя, мадам Фера, — шепчу я в ее волосы, пахнущие мылом, безопасностью и домом.

— Все больше с каждым днем. — Ее губы касаются моего носа, прежде чем она оставляет меня с моим испорченным искусством, бурлящими мыслями и полуэрекцией. — Увидимся вечером. Будь хорошим.

Мой член болит от потребности. Но по крайней мере, теперь не больно получать эрекцию. Эта неизбежная боль. Я ненавидел ее, но и любил. Любил, как я был осознан в любой момент. Но в основном мне нравилось, как Даника облизывала и дразнила его, заботилась о нем.

Бесконечный эджинг способен свести с ума кого угодно, но одна мысль о том, что однажды я наконец смогу царапать ее внутренности пирсингом, доставляя ей максимальное удовольствие, если верить интернету, — этого достаточно, чтобы продолжать. Я просто хочу, чтобы она не была так настойчива в соблюдении трехмесячного правила «никаких игр» мастера пирсинга.

Еще один месяц...

Я выбрасываю картину, сломанная лошадь не подлежит спасению.

Устанавливая свежий холст, я делаю музыку громче, чтобы она заглушила голоса в моей голове — ярость отца, боль Луки, мою собственную тьму, все еще таящуюся под этой мирной поверхностью, которую я построил.

Пустой холст смотрит на меня, как вызов, как искупление, как шанс создать что-то новое из пепла того, что было разрушено.

Может, пришло время нарисовать что-то кроме лошадей...