Татуировка

(Данте)

Прошло три дня с тех пор, как я раскрылся для Алессио, пролив десятилетия боли в балийскую ночь.

Во второй раз, когда я рассказывал эту историю, слова давались легче, я плакал в грудь Даники, пока она гладила мои волосы, смачивая мою щеку своими собственными слезами.

Окровавленными руками я передал ей самый острый осколок, застрявший в моем сердце, и она просто сложила ладони над ним, обернув его своим теплом.

После этого она не смотрела на меня так, будто я сломлен, как я боялся. Нет, она смотрела на меня так же, как всегда, будто я в одиночку высек каждую пирамиду, будто я имел значение.

Уязвимость все еще саднила под моей кожей — стыд и облегчение переплелись, как розы, нанесенные поверх моих шрамов.

Годами я думал, что деление этими воспоминаниями сломает меня. Вместо этого что-то сдвинулось. Ослабло. Как кость, наконец вставленная правильно после лет неправильного срастания.

Вчера Алессио улетел обратно в свою вегасскую империю, не в силах остаться, — как всегда. Но мы хорошо использовали наше время.

Наши последние дни вместе были другими. Более мягкими. Вес секретов больше не стоял между нами.

Алессио знал, как держать тишину, знал, когда прижаться ближе, а когда дать пространство. И Даника — моя Королева, которая всегда видит сквозь мои доспехи, — обернула нас обоих своей силой, позволила нам исцелиться по-своему.

Теперь, когда Алессио уехал, а эти воспоминания наконец высказаны, я чувствую себя обнаженным. Открытым. Но также... свободным. Будто я наконец сбросил бремя, которое нес так долго, что забыл, что оно не было частью меня. Голос моего отца тише в моей голове. И память о моей матери болит иначе — чистой болью вместо гниющей вины.

Возможно, поэтому я здесь сейчас. Готов к другому виду боли, другому виду трансформации. Не пряча шрамы на этот раз, а выбирая что-то новое. Что-то, что принадлежит только мне и семье, которую я выбрал.

— Ты готов, детка? — снова спрашивает Даника, и я коротко киваю, моя челюсть сжата от напряжения. Я рад, что она здесь, держит меня за руку. Это может быть или не быть ужасной идеей, сейчас я это выясню.

Мастер располагает свои зажимы вокруг головки моего члена, и я знаю, что будет больно. Я пытаюсь приготовиться. Мой отец думал, что боль сделает меня сильнее. Он был не совсем не прав, — он просто никогда не представлял, что я научусь носить ее так хорошо.

Эта игла выглядит такой толстой. Господи. Неужели она должна быть такой толстой?

Я ничего не говорю, просто стискиваю зубы, когда самая мучительная боль, которую можно вообразить, пронзает мою плоть.

— Puttana²⁰! — громко ругаюсь я, сосредоточив все внимание на том, чтобы оставаться неподвижным, несмотря на ослепительную боль.

Это больнее всего, что когда-либо болело в моей жизни.

В маленьком затененном салоне размером не больше ночного магазина Даника крепко держит меня за руку, но я беспокоюсь, что могу раздавить ее, сжимая изо всех сил, пытаясь выдержать невыносимую боль.

— Почти готово, — говорит мне мастер на безупречном английском, пока я пыхчу и рычу сквозь зубы, пытаясь сохранить сознание сквозь ослепительную боль.

Слишком поздно поворачивать назад, игла уже торчит сквозь мой член, как какое-то древнее орудие пытки.

— Ты будешь выглядеть так красиво, любовь моя. Почти готово. Такой храбрый, — воркует Даника, убирая мои вспотевшие волосы с лица. Кондиционер работает на полную мощность, но мало помогает избавиться от жары в маленькой комнате. Даже в самой роскошной студии пирсинга жара следует за нами, липнет к телу, как еще один слой.

— Господи, — тяжело дышу я, пытаясь успокоить дыхание, когда ослепительная боль расходится от моего члена по телу.

Это казалось отличной идеей раньше, когда мы с Даникой лежали в постели после оргазма, обсуждая, как хотим провести остаток наших дней на острове.

Она хотела наконец сделать татуировку, чтобы украсить шрам на спине, — отличная идея. Небрежно я упомянул о своей давней завороженности пирсингом члена, о том, как мне всегда было интересно, каково это.

Я не ожидал лежать здесь, на маленьком черном столике незнакомца, которого мы видели всего один раз раньше, на консультации вчера, с моим членом наружу и иглой сквозь него. Он даже еще не вставил штангу. Ебать!

— Глубокий вдох. Выдохни по моей команде, — говорит мне маленький человечек в толстых очках, готовясь закончить работу. Я не могу смотреть; я в секундах от обморока. Этой маленькой капли крови на головке моего члена достаточно, чтобы сгустить желчь в горле, готовую вырваться наружу.

Я кричу громче, чем когда-либо хотел кричать на публике, когда он проталкивает блестящий металлический стержень сквозь мою головку, пронзая мой член горизонтально. У этого пирсинга есть какое-то модное название, которое Даника написала на листочке, чтобы попытаться запомнить его, — Ампаланг. Но все, что я знаю, — это то, что больно, как сука!

— Так красиво, — Даника подносит телефон ближе, чтобы сделать крупный план для записи, на которой она настаивает. Мы посмотрим это вместе позже, но сейчас я не могу смотреть ни на что. Мой член горит, и не в хорошем смысле. Это была ужасная идея!

— Все готово, — говорит нам маленький человечек, едва касаясь украшения, но каждое движение посылает ослепительную боль через все мое тело. Невозможно представить, что когда-нибудь снова будет нормально. — Обязательно хорошо за ним ухаживайте. Вся информация здесь. — Он протягивает Данике брошюру, затем снова поправляет очки на носу, серьезно глядя на нее. — Никаких игр как минимум два месяца. — Он качает правым указательным пальцем, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Dio mio, что я наделал? Два месяца без оргазма? Я с трудом выдерживаю два дня.

В боли есть также что-то вызывающее привыкание, прилив дофамина, затапливающий мой мозг, когда тело пытается успокоить пульсирующую боль в члене.

Даника улыбается. — Не волнуйтесь, я прослежу, чтобы он хорошо зажил. А когда он заживет... — Она облизывает губы при одной мысли.

Прошлой ночью мы засиделись допоздна, читая на Reddit отзывы о том, каково это на ощупь, — и для носителя, и для их партнера. Это звучало возбуждающе.

Но это не только о доставлении удовольствия или даже о боли в этот момент, этом самоистязании, которое чувствуется так же плохо, как и хорошо... нет, это было гораздо больше. Это было красиво табуировано, но никто не собирался указывать мне, что делать с моим телом, никто, кроме Даники, и она хотела, чтобы мое тело испытало все ощущения, которых оно жаждало.

Мой отец сошел бы с ума, если бы узнал, что я сделал пирсинг, независимо от того, где именно. Татуировки были в порядке в его глазах, они показывают, что ты сильный, но пирсинг был для девушек. У него всегда были устаревшие представления о гендерных ролях, обо всем на самом деле; такой консервативный.

Это мой бунт, мое неповиновение всему традиционному, последняя отметка владения для моей Королевы, боль, которую я заслуживаю за все плохие вещи, которые я сделал, мое отпущение грехов. Все вышеперечисленное.

Я не знаю, как мы добираемся обратно до нашей виллы. Лодка недалеко, но каждый чертов удар воды в волнах ощущается как конец света, мой член распух в штанах.

Нам действительно следовало подождать, пока мы не вернемся в город. Как я переживу обратную дорогу? Включая пересадку, это больше дня полета. Но что сделано, то сделано.

— Я так хорошо позабочусь о тебе, — говорит Даника, когда мы наконец добираемся до места, усаживая меня на террасу и принося нам напитки. Вероятно, не лучшая идея с новым пирсингом, но мне нужно что-то, чтобы снять напряжение.

Я рад, что сначала пошла она с татуировкой, и мне не пришлось сидеть с горящим членом, пока они втыкали в нее маленькую иголку в течение четырех часов. Конечный результат, однако, захватывает дух.

Даника снимает рубашку, и я не могу не смотреть на красивые лотосы, элегантно обвивающие ее поясницу, мягкие розовые и зеленые оттенки переплетаются с грубой рубцовой тканью, создавая искусство вместо болезненных воспоминаний. Она тоже заслуживает исцеления.

Хотя физически я знаю, что мое собственное исцеление еще впереди.

— Ты уверен, что я не могу дать тебе обезболивающие? — в третий раз спрашивает Даника, и я заставляю себя не смотреть на ее обнаженную грудь, окаменев от страха получить несвоевременную эрекцию.

Я качаю головой. — Я не принимаю эту дрянь. Все будет хорошо. — Я никогда не был любителем обезболивающих. Боль существует не просто так. Ее нужно вытерпеть, а не заглушать.

Она наклоняет голову набок. — Не больно?

— Больнее, чем огнестрельное ранение. — Так оно и чувствуется.

Даника закусывает нижнюю губу, глядя на меня. — Боже, это меня так заводит. Как бы я хотела прикоснуться к нему.

Я защитно накрываю руками промежность. — Даже не смей! — Одна мысль об эрекции болезненна.

— В таком случае мне придется найти что-то другое или кого-то другого, чтобы развлечь меня в наши последние дни.

Я тяжело выдыхаю. — Пожалуйста. Развлекайся.

— Шеф довольно симпатичный. — Даника озорно подмигивает мне. — Мне нравятся его глаза.

— Обычно я бы с удовольствием посмотрел, но в этот раз, пожалуйста, держись от меня подальше. — Я стону, осушая виски одним глотком, тепло обжигает путь к моему желудку знакомым свечением, которое снимает напряжение, ничего не делая с пульсирующей болью.

— Посмотрим. — Даника посылает мне воздушный поцелуй и исчезает, чтобы наполнить наши бокалы, как раз вовремя для очередного великолепного заката над океаном.

Приятно было не беспокоиться о своем члене, по крайней мере не в сексуальном плане. Теперь все о заживлении и очистке раны, член низведен до простого объекта. В этой мысли было что-то успокаивающее. Мне не нужно было выступать или оправдывать чьи-то ожидания.

Если бы только жизнь могла оставаться такой — простой, нетребовательной.

Одна только мысль о возвращении домой и снова взятии бразды правления утомляет до предела.

Я хочу быть сабом Даники 24/7, как здесь.

Просто рисовать, возможно, заниматься выпечкой, просто быть привязанным дома, как хороший домохозяин, готовящий, убирающий и служащий своей Королеве.

Когда я сказал это Данике, она сладко улыбнулась, пообещав однажды осуществить мои мечты.

Пока моя самая большая забота — Даника, соблазнительно раздвигающая ноги передо мной, играющая со своим клитором.

— Прекрати. Ты заставишь меня твердеть! — протестую я, окаменев от страха направить кровь к открытой ране, особенно в такой деликатной области.

— Тогда не смотри. — Знаменитые последние слова. Как я могу не смотреть?

Мне следовало стараться усерднее.

Моя эрекция даже не полная, но достаточно, чтобы потревожить мое новое украшение.

О боже, какая боль!

Некоторые уроки усваиваются на собственном горьком опыте, а некоторые уроки никогда не усваиваются.

Будут долгие два месяца, в этом нет сомнений.

Но у меня такое чувство, что мой член будет наименьшей из моих проблем.

На Бали было весело, желанное отвлечение от реальности, которая ждет нас по возвращении.

Два дня — все, что у нас осталось в раю.

Как бы я хотел остаться в этом пузыре покоя, где мои единственные решения касаются того, что заказать на завтрак и какой пляж посетить.

Но у нас есть бизнес, который нужно организовать, война, которую нужно сдерживать. Убедить семьи и власти будет еще та задача.

Это будет непросто.

Но нет никого, в ком я был бы более уверен, чем в Данике, — моей жене, моей Королеве, моей Мадам.

Если кто-то и может это сделать, так это она.