Утренний свет

(Даника)

Утреннее солнце раскрашивает нашу виллу в солнечный свет, струясь сквозь открытые стены, отбрасывая пятнистые узоры на полированные полы. Снаружи океан сверкает, как разбросанные бриллианты, — открыточная красота, почти слишком прекрасная, чтобы быть реальной.

Я сижу на высоком табурете у кухонной стойки, наблюдая, как Алессио движется между плитой и холодильником с грацией танцора. Его темные волосы все еще влажные после утреннего заплыва, слегка завиваются на концах. Он носит только свободные плавки, низко сидящие на бедрах, его загорелая татуированная кожа блестит на солнце.

— Ты собираешься играть или просто смотреть на Алессио? — Голос Данте возвращает меня к нашей игре.

— Я многозадачна. — Я подмигиваю, кладя следующую карту. — Гин.

— Cazzo! — ругается Данте, в раздражении бросая карты. — Это уже третий раз.

— Не будь плохим проигравшим. — Я собираю карты, чтобы перетасовать их снова, наслаждаясь знакомым ощущением их между пальцами. — Может, ты позволяешь мне выигрывать.

— Никогда. — Данте откидывается на табурет, вытягивая руки над головой.

Что-то в нем сегодня другое. Перемена едва заметна, — что-то в том, как он держится, мягкость вокруг глаз, слегка более расслабленная посадка плеч. После четырех лет вместе я научилась читать каждое микро-выражение, каждое подергивание мышц. Мой Дон сбросил какой-то невидимый вес за ночь.

Мне хочется спросить, что случилось, какая трансформация произошла во время приглушенного разговора, который я мельком увидела сквозь полузакрытые глаза прошлой ночью. Но некоторые пространства заслуживают приватности, даже между нами.

— Блины или французские тосты? — зовет Алессио через плечо, взбивая яйца в большой миске.

— И то и другое, — немедленно говорю я, и Данте смеется.

— Вечно голодная, — замечает он, но его глаза задерживаются на моем лице с тем обожанием, от которого у меня до сих пор сжимается грудь.

— За хорошими вещами в жизни? — Я провожу пальцами по его волосам, теперь более длинным, чем он обычно носит. — Абсолютно.

— Начнем с французских тостов, — предлагает Алессио, нарезая толстые куски хлеба уверенными руками. — С тем кокосовым сиропом, что мы купили вчера.

Босиком и расслабленный, с его обычными острыми гранями, смягченными утренним светом, Алессио — откровение. Вегасский Шут — мужчина, чья империя соперничает с империей Данте как по масштабу, так и по известности, — стоит на нашей кухне, готовит завтрак в плавках, будто это самое естественное в мире.

— Я умираю с голоду. — Я спрыгиваю с табурета и подхожу к вазе с фруктами, выбирая спелое манго. — Кто-нибудь хочет, пока мы ждем?

— Sì, — Данте следует за мной, беря нож. — Дай мне.

Я смотрю на его руки, когда он нарезает фрукт с неожиданной заботой, — эти руки, которые обрывали жизни, теперь тщательно удаляют косточку, нарезая идеальные кубики. Он раскладывает их на тарелке, как маленькие драгоценности, его движения точны.

— Знаешь, что это мне напоминает? — говорит Алессио, обмакивая хлеб в яичную смесь. — То утро на Санторини, после открытия клуба.

— Боже, это было, что... два года назад? — Я смеюсь, принимая кусочек манго от Данте.

— Ты была так пьяна, — говорит Данте, его глаза морщатся в уголках.

— Я праздновала! И если я правильно помню, ты тоже был не совсем трезв, Дон Фера.

Алессио запрокидывает голову, смеясь. — Он даже танцевал на сцене!

— Ничего подобного я не делал, — протестует Данте, но в его голосе нет злости. Только теплое воспоминание о ночи, когда грозный Дон позволил себе быть просто человеком среди друзей.

— Танцевал, — подтверждаю я, прислоняясь к стойке. — Вы оба. У меня есть фотодоказательства.

— Материал для шантажа, — поправляет Данте, но его глаза сверкают весельем.

Я смотрю, как он кладет кусочек манго в рот, сок блестит на его нижней губе. Он замечает, что я смотрю, и подмигивает, жест настолько непривычно игривый, что я почти делаю двойной взгляд. Что-то сдвинулось; какая-то дверь открылась. Я не думаю, что когда-либо видела, как мой муж подмигивает.

— Передай мне те тарелки, — инструктирует Алессио, переворачивая первый кусок тоста с шиком.

Данте тянется мимо меня, чтобы взять три тарелки из шкафа, его грудь касается моей спины. Он задерживается там на мгновение, обвивая меня руками, чтобы поставить тарелки на стойку. Это так естественно, так легко, — эта физическая близость, которая течет между нами, как вода.

Запах корицы и ванили наполняет кухню, когда Алессио выкладывает первую партию французских тостов на тарелку. — Еда готова, голубки.

Мы выходим на террасу с тарелками, устраиваясь за столом с океаном перед нами. Полоски солнечного света танцуют на бесконечном бассейне, вода неподвижна и совершенна в утреннем спокойствии.

— Боже, как вкусно, — бормочу я с полным ртом сиропного хлеба.

— Не звучи так удивленно. — Алессио притворно обижен, но его глаза теплы. — Я человек многих талантов.

— Действительно, — соглашается Данте, его нога находит мою под столом, маленькая точка контакта, которая кажется такой же интимной, как поцелуй.

Мы едим в комфортной тишине несколько минут, только звуки волн, разбивающихся о берег, и далекое пение птиц. Это идеальный момент — застывший во времени, мы трое вместе без ожиданий или обязательств.

Утро тянется перед нами, неторопливое и золотое. Мы доедаем французские тосты и свежие фрукты, обмениваясь историями и наблюдениями, наш разговор течет, как мягкое течение. Время от времени рука Данте находит мою, или Алессио наклоняется, чтобы убрать прядь волос с моего лица.

Эти маленькие прикосновения — эта легкая близость — заполняет что-то во мне, о чем я не знала, что оно пусто. Вот как выглядит любовь, когда ей дают пространство дышать, развиваться, находить свою собственную форму.

После завтрака Алессио доливает наши кофейные чашки, а Данте сдает еще один раунд карт. Я откидываюсь на стуле, глядя на них обоих — моего мужа и нашего любовника, двух мужчин, которые перекроили мой мир способами, которые я никогда не могла себе представить.

Данте замечает, что я смотрю, и вопросительно поднимает бровь.

— Просто счастлива, — просто говорю я.

— Ты заслуживаешь быть счастливой, — отвечает он, и в его голосе слышно что-то другое — уверенность, принятие, которое, возможно, распространяется и на него самого.

Я думаю о мужчине, которого встретила все те годы назад, запертом в крепости молчания и долга. О мужчине, который не мог представить удовольствие без боли, любовь без потери. Который не мог постичь того нетрадиционного счастья, которое мы построили вместе.

— Мы все заслуживаем, — говорю я, беря свои карты.

Данте колеблется, затем кивает, улыбка касается уголка его рта. — Возможно, ты права.

— Конечно, права, — вставляет Алессио, перетасовывая свои карты. — Наша Королева всегда права.

— Теперь ты подлизываешься, — дразню я.

— Это работает? — ухмыляется Алессио.

— Всегда.

Мы трое смеемся, звук смешивается с ритмом волн. В этот момент, в этой маловероятной семье, которую мы создали, я чувствую что-то близкое к совершенному покою.

Позже мы пойдем купаться или гулять по пляжу. Возможно, мы вздремнем в послеполуденной жаре, тела переплетены на огромной кровати. Мы можем заняться любовью или просто лежать вместе, разговаривая обо всем и ни о чем. День простирается перед нами с бесконечными возможностями.

Но пока есть карты, чтобы играть, кофе, чтобы пить, и эта тихая, глубокая радость, которую нужно смаковать, — та, что приходит от любви и быть любимым точно таким, какой ты есть.

Я ловлю взгляд Данте над картами и вижу отражение моего собственного удовлетворения. Какое бы бремя он ни разделил с Алессио в темноте, его освобождение оставило место для чего-то нового, чтобы расти. Что-то полное надежды. Что-то свободное.

И в этот момент, с солнцем, согревающим мою кожу, и двумя мужчинами, которых я люблю, рядом со мной, я понимаю, что эта нетрадиционная, неожиданная любовь может быть самой прекрасной вещью, которую я когда-либо знала.