Правда

(Алессио)

3 часа ночи. Мир кажется застывшим между мгновениями. Сквозь открытое окно спальни волны целуют берег, звуча как нежный аккомпанемент к тихому дыханию Даники позади нас. Моя сонная Королева.

Данте стоит у комода, методично снимая кольца — ритуал, который я наблюдал за ним бесчисленное количество раз с момента нашего воссоединения. Каждое несет свой вес, свою историю. Он задерживается на золотом кольце с красивым изумрудным камнем, поворачивая его в лунном свете, прежде чем положить.

— Она любила это кольцо, — тихо говорит он, почти самому себе. — Никогда не снимала, даже после всего, что он сделал.

Я знаю, какую «она» он имеет в виду. Знаю вес, который несет это конкретное кольцо. — Твоей матери? — осторожно спрашиваю я.

Данте кивает, все еще глядя на кольцо. — Надела его в церковь в то воскресенье. — Его пальцы слегка дрожат, когда он кладет его. — Последнее, что она носила.

Слова висят между нами, нежные, как дым. Я любил этого мужчину сквозь десятилетия разлуки, но в его сердце все еще есть двери с надписью «не входить».

— Что случилось в тот день? — Я сохраняю голос мягким. — Во время тех первых портовых войн?

Челюсть Данте напрягается, мышца прыгает под кожей. Он берет наполовину пустую бутылку виски с комода, делает большой глоток. — Она не должна была умереть. — Его голос срывается. — Она не имела никакого отношения ко всему этому.

Долгая тишина следует за его словами. Я приближаюсь, позволяя своему плечу коснуться его, нуждаясь быть рядом. Он не отстраняется.

— Ты скучаешь по ней?

— Иногда. — Лунный свет ловится в его глазах, как битое стекло. — Она бы полюбила Данику... — Он замолкает, тянется к бутылке шампанского.

Боль в его голосе заставляет мою грудь болеть. Я начинаю говорить, но он продолжает, слова выливаются, как кровь из старой раны, когда тьма окутывает нас своим защитным коконом.

— Воскресная месса. — Голос Данте звучит молодым внезапно. Маленьким. — Луке было семь. Мне было десять. Она всегда... — Он делает дрожащий вдох. — Всегда держала нас за руки. Даже когда я говорил, что уже слишком взрослый.

Бутылка виски дрожит в его пальцах. Я сдерживаю желание взять ее, обнять его.

— В один момент она была там, улыбалась нам. В следующий... — Его смех не содержит юмора. — Пуля предназначалась ему. Но этот придурок использовал собственную жену как живой щит... Гребаный трус.

Данте замолкает, теряясь в воспоминании. Я смотрю на его лицо, вижу момент, проигрывающийся за его глазами.

Двадцать пять лет любви к этому человеку, и я никогда не знал, что он носил в себе этот конкретный ужас. Никогда не знал, что он был там в тот день.

Мое сердце разрывается, когда боль перекраивает его черты — мой гордый, свирепый Дон снова становится тем десятилетним мальчиком. Мне хочется притянуть его ближе, укрыть от воспоминаний, которые нельзя отменить. Но я знаю, что некоторым ранам нужно пространство, чтобы истекать кровью.

Данте говорит медленно, глаза прикованы к кольцу, будто меня нет.

— Она не издала ни звука. Просто... — Голос Данте дрожит. — Маленький вздох. Будто пыталась попрощаться. Затем ничего. И больше никогда ничего.

Его плечи начинают дрожать рядом со мной, и я наконец тянусь к нему, прижимаясь грудью к его спине, пытаясь приземлить его в настоящем, в тепле моего тела. Чем угодно, кроме этого воспоминания.

Часть меня сожалеет о том, что спросил, что случилось. Сожалеет, что причинил ему эту боль. Но нельзя заткнуть бутылку обратно. Все выливается, так или иначе.

— Ее глаза все еще были открыты. — Слова Данте выходят задушенными. — Такие зеленые. Как лес после дождя. Но они не были... она не была... — его голос разбивается. — Ее не стало. Просто... не стало.

Первый всхлип вырывается, будто его вырывают из груди. Я сжимаю его так крепко, как могу, чувствуя, как десятилетия горя содрогаются через его тело. Свирепый Дон, гордый воин, снова становится тем беспомощным ребенком.

— Они оставили нас там. — Каждое слово — битва, но Данте заставляет себя пройти через это. — В какой-то машине. Всю ночь. Они просто оставили нас там. Лука не переставал плакать. Я пытался быть храбрым, пытался... — Его дыхание сбивается. — Эмилио нашел нас на следующее утро. Но он? Наш отец? Он так и не пришел за нами. Слишком занят планированием мести. Делал все о себе. Всегда о гребаном себе.

Его пальцы находят золотое кольцо, дрожа, прослеживая его потертую поверхность. — Иногда я думаю... если бы я был больше, сильнее... если бы увидел машину...

— Ты был ребенком, amore. — Мой голос срывается.

— Ребенком, который вырос и стал таким же, как он. — Горечь сочится из его голоса.

— Нет. — Я поворачиваю его к себе, нуждаясь, чтобы он увидел правду в моих глазах. — Ничего подобного. Твой отец был животным.

— Как бы я хотел, чтобы он умер в тот день. — Слова наконец вырываются на свободу, десятилетия молчания разбиваются, как стекло. — Почему он не мог просто, блядь, умереть вместо нее? — Его голос слегка повышается, и позади нас Даника шевелится, но не просыпается.

— О, любовь моя. — Я держу его крепче, пока свежие слезы падают.

— Я никогда не говорил этого вслух. — Его голос едва слышен. — Всегда чувствовал себя таким виноватым, но... Боже, как я хотел, чтобы это был он.

— Кто может тебя винить? Этот человек был ублюдком. Неспособным растить детей. — Я думаю о наследии Дона Фера-старшего, о том, как мой отец плевался при одном упоминании его имени, о том, как старая гвардия до сих пор шепчется о его жестокости.

— Можешь повторить. — Данте опускает голову. — Ему оставалось жить всего несколько лет. Но он позаботился о том, чтобы оставить нам достаточно травм на несколько жизней.

Я молчу, давая ему пространство продолжать. Просто держу его, нежно поглаживая его волосы.

— Первую неделю после похорон он запер нас в наших комнатах. Сказал, что не выносит на нас смотреть — мы слишком напоминаем ему о ней. Лука был просто маленьким мальчиком, плачущим по матери, а этот ублюдок... — Руки Данте сжимаются в кулаки. — Сказал, что плакать — удел женщин. Сказал, что наша мать сделала нас мягкими.

Он смотрит в окно в ночь. — Когда он наконец выпустил нас, все изменилось. Больше никакой школы. Никаких друзей. Только тренировки. Бой. Оружие. Бизнес. Если мы проваливались... — Он замолкает, сглатывает. — В подвале был столб. Для дисциплины.

Мой желудок переворачивается, вспоминая шрамы, которые я прослеживал на его спине раньше. Я всегда предполагал, что они от враждующих семей, от выигранных и проигранных битв. О, Данте.

— Лука был таким маленьким. Слишком маленьким для тренировок, но ему было все равно. Сказал, что боль закаляет характер. Сказал, что смерть нашей матери — знак: нам нужно быть жестче, сильнее. Без пощады. — Горький смех вырывается из него. — Знаешь, что он делал в годовщину ее смерти? Заставлял нас тренироваться в стрельбе. Сказал, что мы должны усвоить: пулям нет дела до сантиментов.

Я держу его крепче, чувствуя дрожь, проходящую через его тело.

— Худшая часть? — Его голос падает до шепота. — Ночью он пил и плакал над ее фотографиями. Звал ее по имени. Но утром... утром он избивал нас за то, что мы оставили водяные кольца на рамках ее фотографий. Будто у нас не было права тоже скучать по ней.

Я не хочу спрашивать больше, когда каждое воспоминание, как шрапнель, пробивается на поверхность. Но некоторым ранам нужно вскрыться, чтобы правильно зажить. Некоторым бременем нужно делиться, чтобы стать легче. — А после его смерти?

— Ты знаешь, как это было. — Данте смеется, но звучит резко. — Девятнадцать лет, пытаясь управлять империей, которую я никогда не хотел. Другие Доны кружили, как гиены, ожидая, когда мальчик-король потерпит неудачу. — Его пальцы прослеживают тяжелое кольцо, которое когда-то было отцовским. — И я терпел неудачу. Все, к чему я прикасался, превращалось в кровь. Каждое мое решение было неверным. Я не мог защитить даже Луку, по-настоящему. Просто стал другим монстром.

— Не надо. — Я ловлю его лицо между своими руками, заставляя встретиться со мной взглядом. В лунном свете я почти вижу того девятнадцатилетнего парня, тонущего в ожиданиях, слишком тяжелых для него. — Ты был подростком. Подростком, пытающимся удержать королевство, построенное на костях и пулях. Никто не должен нести такую тяжесть в таком возрасте.

— У меня не было выбора. — Его голос срывается. — Другие семьи разорвали бы нас на части. Убили бы Луку просто чтобы доказать свою правоту. Поэтому я стал тем, кого они боялись, — хуже, чем мой отец когда-либо был.

Признание повисает в воздухе между нами, тяжелое от десятилетий вины. Я помню те годы, истории, которые доходили до Вегаса о молодом Доне Фера. Как он окрасил улицы в красный. Как он наказывал всех, кто ставил под сомнение его авторитет. Я никогда не связывал те истории с этим мужчиной в моих объятиях, этой красивой, сломленной душой, которую я любил с того момента, как мы встретились мальчишками.

Это несправедливо. Он не выбирал эту жизнь.

Контраст между нашими путями ударяет меня, как неожиданная кирпичная стена на шоссе. Пока Данте тонул в крови и обязательствах, я был свободен — танцевал в клубах, влюблялся, создавал искусство. Моей самой большой проблемой было, на какую вечеринку пойти. Я был запасным, вторым; они никогда не пытались выковать из меня оружие.

Даже сейчас Вегас живет по другим правилам. Я вступил во власть подготовленным, с поддержкой. Данте? Его бросили в огонь до того, как его голос устоялся, до того, как он узнал, кто он, за пределами сына своего отца.

— Ты сделал то, что должен был, amore mio, — шепчу я в его висок и чувствую, как он рассыпается.

Я держу его крепче и позволяю плакать за мальчика, которым он был, за мать, которую он потерял, за детство, украденное пулей, предназначенной для другого.

Держу его так, как не мог, когда мы были моложе, когда семейные обязательства и вражда держали нас порознь. Держу его, пока луна движется по небу, а наша кожа стынет от росы. Пока прошлое не усаживается обратно на свое обычное место между его лопатками.

Наконец, дыхание сломленного Рыцаря выравнивается. Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретить мой взгляд, и я вижу и мальчика, которым он был, и мужчину, которым он стал. Дон Данте Фера, которого боятся и уважают во всем преступном мире. Моя первая любовь. Муж Даники. Человек, все еще несущий тяжесть десятилетнего мальчика, который не смог спасти свою мать.

Когда он наконец снова говорит, его голос устойчивее, призрак улыбки на губах. — Она бы тоже тебя полюбила, знаешь. Приняла бы нас...

Нет слов для таких моментов. Вместо этого я целую его плечо и чувствую, как он откидывается назад, доверяя мне свой вес. Свою правду.

Мы остаемся там, окутанные лунным светом и памятью, пока небо не начинает светлеть первым румянцем рассвета.

Позади нас наша сонная Королева шевелится во сне, бормоча что-то тихое и довольное.

Завтра мы снова станем тем, кем мир хочет нас видеть, — Донами, любовниками, лидерами. Но сейчас, в этот застывший момент между ночью и днем, мы просто два мальчика, слишком быстро повзрослевших, держащих друг друга против тьмы.

И, возможно, этого достаточно.

Возможно, это все.