Ярость

(Данте)

Я держу Данику, пока она не засыпает от слез, моя грудь пропитана ее слезами, мой разум болит от ее травмы.

Трудно соединить реальность маленькой девятилетней Даники, запертой в горящем сарае, с Королевой, обернутой в мои объятия.

Одна мысль о том, что кто-то мог так поступить с ней, достаточно, чтобы моя кровь вскипела до слепой ярости.

Но я молчал — ради нее. Как бы сильно я ни хотел пробить кулаком стену, я сжимал кулаки и слушал, позволяя ей выговориться.

Видеть ее такой сломленной, такой уязвимой, было все равно что кинжал, пронзающий мое сердце.

Как они могли так с ней поступить? Она не заслужила этого. Какие нарциссические ублюдки...

Я глажу ее волосы, вдыхая ее запах — знакомый, дом, мое. В этот момент Даника выглядит на свой возраст, даже моложе. Она кажется скорее ребенком, которого нужно защищать, чем бесстрашной Богиней, которая смело встретила Толю Волкова, будто он не был одним из самых жестоких и опасных людей в городе.

Я понятия не имел...

Признаки были налицо, буквально вырезанные на ее красивой коже, но мысль даже не приходила мне в голову. Я подозревал, что это был какой-то несчастный случай, может, то, чего она стеснялась...

Но несчастный случай — не то слово, которое я бы использовал, чтобы описать мучения, через которые прошла Даника от рук собственных братьев.

Мне, вероятно, тоже стоит попытаться уснуть, но спать среди бела дня никогда не было для меня естественным. И с таким перегруженным разумом у меня нет ни единого шанса отключиться.

Гнев жжет мое тело, становясь все сильнее, чем больше я думаю о боли, которую моя Даника носит в себе.

К черту. Я сойду с ума, если просто буду лежать здесь.

Осторожно, чтобы не потревожить мою спящую красавицу, я высвобождаюсь из объятий Даники. Она тихо бормочет, но быстро возобновляет сон.

На мгновение я просто смотрю на нее, смотрю, как ее великолепная грудь вздымается и опускается с дыханием.

А затем я выскальзываю, ступая на цыпочках босыми ногами.

Сейчас день. Весь наш распорядок перевернулся с ног на голову после нашей неудачной попытки свадьбы.

В доме тихо. Персонал знает, что не должен беспокоить меня, когда дверь закрыта.

Я спускаюсь в спортзал.

Бискотти поднимает голову, когда я прохожу мимо его комнаты, но не следует за мной. Сонный, как и его мать.

Первый удар ощущается хорошо, второй уже не так. Тем не менее, я вымещаю все свое разочарование на бедной боксерской груше, уничтожая ее, пока мои кулаки вонзаются в нее снова и снова, пока мое надоедливое плечо не заставляет меня остановиться, ноет так, будто мое огнестрельное ранение не заживало годами. Гребаное тело!

Громкий рев эхом разносится по комнате, когда я выпускаю все наружу. Я дрожу от разочарования, от ярости, от всех эмоций, для которых у других людей есть названия, но я не могу распознать их иначе, как оттенки гнева и отвращения.

— Все в порядке, Signore? — Это Дарио, отреагировавший на мою вспышку, колеблющийся у двери.

Мой пульс все еще зашкаливает от ударов, но я заставляю голос быть ровным. — Все в порядке. Пожалуйста, позови Эмилио, — отвечаю я, и Дарио исчезает с кивком.

Мой шафер появляется мгновением позже, бросая один взгляд на мое безумное состояние, прежде чем закрыть за собой дверь. Он ничего не говорит, просто терпеливо ждет, пока я соберусь с мыслями.

— Эмилио.

Он кивает. — Босс.

— Мне нужно, чтобы ты разыскал для меня кое-каких людей.

— Все, что угодно, Don mio.

— Филип и Марко Мэттьюз. Их не должно быть трудно найти.

Эмилио кивает. Я знаю, что он знает, кто они, что они братья Даники, но он ничего не говорит.

— Ты хочешь, чтобы мы их убрали? — спрашивает он.

— Нет, я думал об этом. Но Даника никогда бы не простила мне этого. Она, вероятно, не простила бы мне и вмешательства, так или иначе, но я не могу просто ничего не делать, пока эти ублюдки разгуливают на свободе, живя жизнью без последствий.

Эмилио не отвечает, просто ждет, пока я отдам приказ.

— Не причиняйте им вреда, по крайней мере физического. Но сделайте так, чтобы они больше никогда не работали, ни в этой стране, ни где-либо еще. Я хочу, чтобы их карьеры были уничтожены. Их жизни. Так же, как они уничтожили жизнь Даники.

— Sì, Don mio.

— И, Эмилио?

— Да, босс?

— Пожалуйста, действуй незаметно. Я хочу, чтобы это нельзя было проследить до нас.

— Конечно.

— У всех есть скелеты в шкафу, и бьюсь об заклад, у этих придурков их несколько. Найди их и используй. Ясно?

— Sì, Don mio.

— Не трогай детей.

Эмилио кивает, прежде чем удалиться. Я знаю, он позаботится об этом; он никогда меня не подводил.

Даника скоро узнает, я никогда не умел ей лгать. Но не сейчас. Слишком много всего происходит; я скажу ей позже.

Я окликаю Эмилио, прежде чем он исчезает. — Пожалуйста, попроси миссис Нелл приготовить что-нибудь поесть и цветы. Тюльпаны. Белые и красные, пожалуйста. Она может оставить их в столовой для меня.

— Sì.

— Спасибо, Эмилио. — Я стараюсь быть с ним добрее, вспоминая недавний выговор Даники. — Закрой за собой дверь.

Как только он уходит, я падаю на пол, на спину, на резиновый мат, покрывающий площадь боксерского зала, который у нас был еще со времен моего отца. Он не очень большой, просто квадратная комната с необходимым оборудованием. В молодости я проводил здесь часы каждый день, сражаясь со своими демонами, пытаясь обрести покой.

Но сегодня он не дает мне ни спокойствия, ни убежища от хаоса. Стены цвета хаки кажутся унылыми, окна грязными. Я делаю мысленную пометку напомнить миссис Нелл прибраться здесь, но я знаю, что снова забуду, как и во все остальные разы, когда делал ту же мысленную пометку.

Я не знаю, как долго я там лежу, достаточно долго, чтобы почти уснуть. Но мне нужно вернуться к Данике; я не хочу, чтобы она проснулась одна.

Сделав глубокий вдох, я собираюсь с силами, умывая лицо в маленькой раковине у двери. Зеркало установлено слишком низко для моего высокого роста, вынуждая меня присесть, чтобы увидеть свои кроваво-красные глаза и растрепанные волосы, смотрящие на меня в ответ.

Насколько могу, я приглаживаю волосы и пытаюсь вернуть дыхание к нормальному ритму. Данике не нужно беспокоиться и обо мне, у нее и так достаточно забот.

Как бы я хотел вернуться в прошлое и вырезать это воспоминание из существования, будто его никогда не было. Но я не могу.

Миссис Нелл, как всегда, эффективна, и цветы с накрытым подносом уже ждут на обеденном столе, когда я наконец собираюсь с духом, чтобы покинуть спортзал.

Я делаю быстрый крюк в свой кабинет, прежде чем собрать все и отнести наверх. Один из охранников предлагает помочь мне с переноской, но я отмахиваюсь от него, стараясь не переносить свои эмоции, свое разочарование на невинного свидетеля.

Осторожно, чтобы не пролить, я несу поднос наверх, букет свежесрезанных цветов из нашего сада, засунутый под мышку.

— Данте? — Голос Даники мягок со сна, когда я маневрирую через дверь со своими дарами.

— Я здесь, Tesoro. — Поднос находит место на комоде, прежде чем я скольжу обратно в кровать, целуя ее в лоб.

Она сразу же прижимается ко мне, затем отстраняется. — Ты весь вспотевший. Куда ты ходил?

— Нужно было разобраться кое с чем с боксерской грушей. — Я стараюсь, чтобы голос звучал легко, но она читает напряжение в моих мышцах, едва сдерживаемую ярость, все еще бурлящую под моей кожей.

— О, дорогой... — Ее пальцы прослеживают свежие разрывы на моих костяшках.

— Я также принес нам что-нибудь поесть. И цветы — подумал, что комнате не помешает немного яркости. — Я заставляю себя улыбнуться.

Я даже не смотрел, что было под серебряными крышками, но я знал, что миссис Нелл не подведет. К этому моменту она уже знала о придирчивых пищевых привычках Даники и моей бесконечной потребности в белке.

— Ты слишком добр ко мне. — Попытка Даники улыбнуться разбивает мне сердце — все еще такая раненная, все еще пытающаяся быть сильной.

— У меня есть для тебя кое-что еще. — Я достаю сверток с комода рядом с едой, протягивая его Данике обеими руками. Даже сквозь кожу я чувствую тяжесть истории, которую он несет.

— Что это?

— Боевой нож моего деда. — Я осторожно разворачиваю его, открывая древнее оружие. Рукоять из темного дерева, отполированного десятилетиями использования, с замысловатой серебряной инкрустацией, ловящей свет. Само лезвие — шедевр: почти 12 дюймов дамасской стали, характерный волнистый узор говорит о мастерстве. — Выкован в каком-то древнем городе в горах — я никогда не слушал его военные истории. Но я помню, как он говорил, что это было чрезвычайно редкое, чрезвычайно удачливое оружие.

Даника садится, глаза расширяются, когда она берет клинок благоговейными руками. Она медленно вынимает его из кожаных ножен, сталь ловит свет так, будто была выкована вчера, а не десятилетия назад. Изгиб лезвия элегантен, смертоносен — идеальное сочетание красоты и смертельной цели. — Данте... это невероятно. Ты уверен?

— Оно твое. — Как и мое сердце.

— Оно потрясающее. — Ее пальцы прослеживают замысловатую рукоять, прежде чем аккуратно положить его на прикроватную тумбочку.

— Мой дедушка говорил, что это нож для лучших воинов. — Я притягиваю ее ближе, вдыхая ее запах. — А ты — самый сильный воин, которого я знаю.

— О, Данте. — Она тает в моих объятиях, и я кладу подбородок ей на голову, позволяя ее теплу разогнать немного тьмы.

Никогда больше, — безмолвно клянусь я. Никто больше не причинит ей вреда. Нож символичен — у нее уже есть самое опасное оружие в городе: Дон, который сожжет мир, чтобы защитить ее.

И после того, как я услышал ее историю, сжигание мира вдруг кажется разумным ответом.

Бискотти входит, будто ждал подходящего момента, его когти цокают по полу, голова наклонена, будто он чувствует тяжелую эмоциональную атмосферу в комнате. Я не останавливаю его, когда он запрыгивает на кровать, засовывая свою милую морду между нами, чтобы присоединиться к объятиям. Его хвост стучит по матрасу, когда он устраивается, умудряясь занять больше места, чем кажется физически возможным для его размера.

Даника обнимает нас обоих, целуя сначала меня в лоб, затем собаку. — Мои мальчики, — шепчет она, и настоящая улыбка наконец касается ее губ. — Мои защитники.

Бискотти издает довольный вздох, пуская слюни на простыни с тысячей нитей, и немного тьмы отступает.

Совсем немного.

Достаточно, чтобы дышать.

Пока.