Тайны

(Даника)

Если бы Данте не проявлял непривычное нетерпение в ожидании моего общества, я могла бы проспать еще как минимум три часа. Прошло две недели с нашей вегасской свадьбы, а мы не приблизились к решению нашей проблемы с портами.

Нехотя я открываю глаза, щурясь от света, просачивающегося сквозь полузашторенные гардины. Он кружил сегодня утром, проверяя меня каждые полчаса, будто я могу исчезнуть, если он не будет проверять. Это обычно мой первый сигнал, что у него что-то на уме.

— Доброе утро, moglie mia. — Данте целует меня в полную бодрость, и я ухмыляюсь, несмотря на желание все еще спать. Часы на тумбочке ясно дают понять, что мы уже далеко за пределами «утра», но Данте всегда скажет мне «доброе утро», независимо от того, в какое время я просыпаюсь.

— Чего ты хочешь? — рычу я на него, притворяясь злой. Но я знаю этот взгляд в его глазах — он что-то задумал. То, как он осторожно смотрит на меня, легкое напряжение в плечах, которого не было прошлой ночью.

— У нас есть работа, — просто говорит он, целуя меня в нос. Но его руки задерживаются на мгновение дольше, его прикосновение более намеренное, чем обычно. Почти как будто он пытается запомнить меня.

Я не могу не улыбнуться, беря его лицо в свои руки. — Эй, детка.

— Хм, я никогда не устану от того, что ты так меня называешь, — говорит мне Данте, осыпая меня ласками. Сегодня утром в его прикосновениях появилась новая нежность, что-то почти благоговейное в том, как его пальцы прослеживают каждый изгиб. Словно он укрепляется для чего-то.

Когда его пальцы достигают моей поясницы, я вздрагиваю, как всегда. Это непроизвольная реакция, которую я никогда не могла контролировать, даже спустя все эти годы вместе. Его рука замирает, и атмосфера в комнате меняется. Вот тогда я понимаю.

Сегодня тот день, когда он наконец надавит.

Он касался моих шрамов и раньше, конечно, — случайно сначала, затем осторожно, с опаской, по мере роста наших отношений. Но он всегда уважал мое молчание, мои тонкие отступления, когда его пальцы касались этих приподнятых линий. Даже в наши самые интимные моменты, когда его руки наносили на карту каждый дюйм моего тела, он обходил эти поврежденные территории с благоговейной осторожностью.

Четыре года отводил взгляд, когда я поворачивалась к нему спиной во время переодевания. Четыре года вопросов, застрявших за его зубами, любопытства, проглоченного с молчаливым пониманием. Четыре года наблюдения, как мое лицо напрягается всякий раз, когда кто-то упоминает детство или семью.

Он колеблется, ища мой взгляд, прежде чем задать вопрос, которого я избегала все время, что мы знакомы.

— Эти отметины... — Пальцы Данте прослеживают приподнятые линии на моей спине, его прикосновение к рубцовой ткани невесомое. Матрас прогибается, когда он придвигается ближе, его грудь теплая на моей коже. — Скажи мне, Донна Фера, кто сделал это с тобой? Теперь ты моя жена; я хочу знать, кто причинил тебе боль.

В его голосе звучит тихое отчаяние, которого я никогда раньше не слышала. Не просто любопытство, а необходимость — будто он не может двигаться дальше без этой части меня. Будто что-то внутри него нуждается в том, чтобы знать, кого ненавидеть за то, что он пометил его Королеву.

Вопрос пронзает мой постсонный туман, как ледяной осколок. Шелковые простыни внезапно кажутся грубыми на моей коже, комната слишком теплая, но в то же время ледяная. Мое горло сжимается, когда воспоминания, которые я годами хоронила, пробиваются на поверхность.

Я вздыхаю.

Неужели это оно? Пришло время?

Я не хочу продолжать жить в страхе перед этим вопросом...

Не от собственного мужа.

— Обещай, что не причинишь им вреда. — Слова срываются едва слышным шепотом.

Я ведь на самом деле не собираюсь ему рассказывать?

Но я думаю, что да...

Какой смысл хранить секреты от Данте? Он уже знает все остальное — мои самые темные желания, мои величайшие страхи, мои жестокие импульсы. Он видел меня в худшем состоянии и любил меня все равно. Это последняя стена между нами, последняя дверь, которую я держала запертой.

Можно и выложить все.

Я поворачиваюсь, чтобы встретить взгляд Данте, вглядываясь в эти изумрудные глаза в поисках пощады, которую, как я знаю, не найду. В тусклом свете спальни черты моего мужа окутаны тенью, но я вижу, как напряжены мышцы его челюсти.

— Скажи мне. — Его голос изменился — больше не мой нежный сабмиссив, а Дон Данте Фера, мужчина, от которого трепещут взрослые мужчины. Его тело становится жестким рядом со мной, мышцы сжимаются, как у хищника, готового напасть. Перемена в нем ощутима, электрическая.

— Данте, пожалуйста, пообещай мне. — Я ненавижу, как мой голос дрожит, как я звучу уязвимо.

— Я не могу. — Три простых слова, произнесенных с весом смертного приговора.

Тишина между нами кажется настолько густой, что ее можно резать ножом.

Я закрываю глаза, делая дрожащий вдох. Мое сердце колотится так сильно, что я гадаю, слышит ли он его. Этот момент кажется в сотню раз страшнее, чем противостояние русской мафии...

— Это были мои братья. — Слова, которые я так долго сдерживала, на вкус как пепел во рту. — Это было давно, — быстро добавляю я, будто это может искупить их грехи.

Кулаки Данте сжимаются рядом со мной, костяшки белеют на загорелой коже. Температура в комнате, кажется, падает на десять градусов, когда ярость исходит от него волнами. Я чувствую напряжение, вибрирующее через его тело там, где оно касается моего.

— Продолжай. — Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я откидываюсь на его грудь, нуждаясь в его тепле, даже боясь его реакции. Мои пальцы работают над тем, чтобы разжать его, переплетаясь с его пальцами. Его пульс бьется о мою ладонь, пока я говорю.

— Мне было девять. Им было почти семнадцать...

Воспоминание извивается, как змея. Сколько лет прошло с тех пор, как я говорила об этом? В последний раз меня назвали лгуньей. Сказали, что я ищу внимания. Обвинили меня в собственных мучениях. Даже сейчас, десятилетия спустя, их голоса эхом звучат в моей голове, насмешливые и жестокие.

— Мои родители были очень строгими... — Мой голос звучит отстраненно, глухо. — Вечно работали, вечно отсутствовали. Воспитывать детей дорого, знаешь, особенно когда третий появляется незапланированно. — Горький смех вырывается из меня. — Я. Ошибка. Финансовое бремя. Та, кто все разрушила.

Свободная рука Данте движется к моим волосам, нежно поглаживая. Нежность его прикосновения почти ломает меня.

Слеза скатывается по моей щеке. Я не пытаюсь ее вытереть.

— До меня все было идеально. По крайней мере, такую историю они все лелеют. Два золотоволосых близнеца, Марко и Филип. — Их имена звучат как яд на моем языке, и я чувствую, как Данте напрягается при их упоминании. — Они преуспевали во всем — учебе, спорте, жизни. Марко особенно... Боже, он мог продать лед эскимосу. Такой умный. Такой коварный. Всегда планировал, всегда на три шага впереди. А Филип... — Мой голос срывается. — Филип просто хотел быть похожим на брата. Всегда следовал, всегда пытался впечатлить. Вместе они были... они были монстрами в ангельских масках, притворяющимися образцовыми.

— Не такими уж образцовыми в реальности? — Вопрос Данте мягкий, ободряющий, но я слышу смертоносный подтекст, чувствую едва сдерживаемую ярость в том, как его пальцы слегка сжимаются в моих волосах.

— Ангелы на публике. Дьяволы дома. — Слова вылетают быстрее, как прорванная плотина. — Они мучили меня, когда родителей не было. Придумывали игры, где я всегда была жертвой. Стригли волосы, ломали игрушки, запирали в шкафах... А когда я плакала или сопротивлялась, они переворачивали все и газлайтили меня. Бедная проблемная Даника, говорили они. Не может контролировать свои эмоции. Выдумывает истории для внимания.

Дыхание Данте становится тяжелее, его грудь вздымается и опускается у моей спины в сдерживаемой ярости. — Твои родители не вмешивались?

— Они видели то, что хотели видеть. Двух идеальных сыновей и одну проблемную дочь. — Мой смех выходит резким, ломким. — Знаешь, как трудно поддерживать оценки, когда живешь в постоянном страхе перед собственной семьей? Когда братья воруют твои домашние задания или не дают спать всю ночь своими играми?

— Ты была просто ребенком, Даника...

— Я не помню времени, когда было иначе. Я всегда была их подопытной, их рабыней, их узницей, — в зависимости от того, какой фильм они смотрели на неделе. Наши родители не разрешали нам много телевизора; они были такими строгими. Но мальчики делали что хотели, когда родителей не было. Смотрели что хотели. А затем они всегда должны были разыгрывать любимые сцены со своей бедной маленькой сестрой в качестве звезды шоу.

— Расскажи мне, как ты получила эти шрамы, Tesoro. — Пальцы Данте прослеживают приподнятые линии на моей спине, и внезапно мне снова девять лет, я маленькая, напуганная и такая одинокая.

Слова застревают в горле. Четыре года он ждал эту историю. Четыре года терпения, тихих вопросов, встреченных молчанием. Я слишком боялась рассказать ему. Пережить это снова. Но его прикосновение возвращает меня в настоящее, к нему, к безопасности.

— Прятки, — шепчу я. — Так они это называли. Просто очередная игра. — Горький смех вырывается из меня.

Я чувствую, как Данте замирает позади меня, но не перебивает. Только ждет, его сердцебиение ровное у моей спины.

— Я была такой маленькой тогда. Такой доверчивой, даже после всего, что они делали раньше. Они связали мне руки — грубой веревкой, впивающейся в кожу. Кингсли последовал за мной в сарай... — Мой голос срывается. — Он был моим единственным другом, это собака. Золотистый ретривер. Спал за моей дверью, чтобы охранять меня от них.

Воспоминание обрушивается на меня, как волна цунами. — Сарай был их любимым местом. Темным. Уединенным. Достаточно далеко от дома, чтобы никто не услышал... Они оставили свечу. Сказали, что мне нужен свет, чтобы правильно играть в их игру. Кингсли нервничал — он всегда знал, когда они замышляли что-то жестокое.

Мои пальцы впиваются в руку Данте, когда паника поднимается, старая, но все еще острая, как стекло. — Все случилось так быстро. Кингсли задел свечу. Это была не его вина. Они стучали по стенам; он испугался. Пламя схватилось за старое дерево, будто оно ждало, голодное. Я закричала... боже, как я закричала. Но они просто смеялись снаружи. Таковы правила, — повторяли они. Ты должна оставаться внутри.

Слезы текут свободно, но я не могу остановиться. История выливается, как яд из старой раны. — Сначала пошел дым. Густой. Черный. Нечем дышать. Кингсли лаял, паниковал. Я дергала веревки, но они были слишком тугими. Затем жар... — Моя рука бессознательно движется к шрамам. — Веревки начали плавиться. В мою кожу. Запах... горящая веревка, горящая плоть. Моя плоть.

Данте издает звук, будто его ранили, но я едва слышу его. Я снова в том сарае, девятилетняя, и умираю.

— Я ждала. Родителей. Кого угодно. Думала, что кто-нибудь спасет меня. Но никто не пришел. Кингсли выл. Огонь был повсюду. На моей спине, в моих легких. Я не могла видеть. Не могла дышать. Просто чувствовала невыносимую боль от того, как моя кожа пузырится, плавится...

Мое дыхание переходит во всхлипы. — Я помню, как подумала: вот оно. Вот как я умру. Связанная в сарае, пока мои братья смеются снаружи. Девять лет, и это все, что мне досталось.

— Tesoro... — Голос Данте ломается на этом слове.

— Я не помню, как выбралась. Веревки достаточно расплавились... или, может, дерево стало слабым. Все было огнем, дымом и криками. Следующее, что я помню, — больница. А Кингсли... — Рыдание вырывается наружу. — Он не выжил. Мой единственный друг, и они убили его.

— Скажи, что они заплатили, — голос Данте смертельно тих. — Скажи, что кто-то заставил их страдать.

Смех, вырывающийся из моего горла, уродливый, сломанный. — Одни выходные под домашним арестом. Вот что они получили за то, что чуть не убили свою сестру. Потому что что бы люди сказали, если бы узнали? Подумай об их будущем, — сказали мои родители. Это был несчастный случай, — сказали они. Не разрушай это для них, Даника.

— Твои родители... — Ярость в его голосе едва сдерживается.

— Обвинили меня. В том, что я подняла шум. В том, что испортила образ идеальной семьи. Близнецам разрешили продолжать играть в свои игры, просто... по-другому после этого. Без огня. Но они сделали так, что я больше никогда не наслаждалась своим детством.

— Тебе было девять... — Руки Данте сжимаются вокруг меня, будто он может защитить меня от прошлого.

— Бедная Даника, поднимающая шум из-за какой-то глупой мертвой собаки, — передразниваю я голос Марко. — Легче не стало. Шрамы зажили, но воспоминания... они обожали прятать мои обезболивающие. Обожали смотреть, как я страдаю.

— А теперь? — Его голос стал смертельно тих.

— Теперь? — Я грубо вытираю слезы. — Теперь Марко архитектор. У него идеальная жена, идеальные дети. Филип какой-то крутой инженер. А я? По словам Марко, я заслуживаю выйти замуж за преступника, потому что никто другой не захотел бы испорченный товар.

Я поворачиваюсь в объятиях Данте, нуждаясь видеть его лицо. — Теперь ты знаешь. Знаешь, почему...

Рыдание вырывается прежде, чем я успеваю остановить его. Это он — момент, когда он увидит, насколько я сломана. Насколько уродлива. Насколько никчемна.

Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, Данте обнимает меня крепче. Его глаза горят с интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание. — Я, блядь, уничтожу их, — шипит он, слова вибрируют от едва сдерживаемой ярости.

— Нет... пожалуйста. Вот почему я не хотела тебе рассказывать. — Отчасти почему. Другая часть, большая, была страхом, что он увидит меня по-другому, будет относиться ко мне, как к хрупкой, будет относиться ко мне, как к жертве...

— Они не могут просто уйти от ответственности, Tesoro. — Голос Данте срывается на ласковом обращении. — Мысль о том, через что ты прошла... Как бы я хотел защитить тебя.

— Это была не твоя работа; у меня для этого были родители. — Мой голос звучит маленьким, даже для меня самой. — Но, видимо, я не стоила хлопот.

— Посмотри на меня. — Его руки обхватывают мое лицо, большие пальцы вытирают мои слезы. Эти изумрудные глаза впиваются в мои, горящие любовью, яростью и защитой. — Ты стоишь всего. Ты Королева. Моя Королева. И любой, кто заставил тебя чувствовать иначе...

Он не заканчивает угрозу, просто прижимается губами к моим векам, целуя слезы, которые не перестают течь. Я чувствую, как он дрожит от подавляемой ярости, даже когда его прикосновение остается нежным на моей коже.

Тайна наконец раскрыта, висит между нами, как дым от давнего пожара. Но впервые рассказ не оставляет меня опустошенной. Вместо этого, в объятиях Данте, его сердцебиение сильное у моей щеки, я чувствую что-то совсем другое.

Я чувствую свободу.

Больную, но свободную.