Отвлечение

(Даника)

Мои ногти впиваются полумесяцами в ладони, когда я заставляю себя молчать. Пышный конференц-зал, который обычно служит нашей столовой, кажется слишком маленьким для всех этих эго — шесть Донов и их телохранители, воздух густой от сигарного дыма и вековых традиций.

В какой-то момент морщинистое лицо Дона Винчи искажается едва скрываемым презрением, когда он обращается к Данте. — Возможно, если бы ты тратил меньше времени на игру в семью... — Оскорбление висит в воздухе, как яд. Моя челюсть болит от скрежета зубов, желание защитить моего будущего мужа жжет в горле.

Но Данте не нуждается в моей защите.

Он медленно поднимается со стула, и температура в комнате падает на десять градусов.

Это не мой Данте — мужчина, который тает под моими прикосновениями, который шепчет итальянские любовные письма на моей коже, который так красиво подчиняется моей воле.

Это Дон Фера, и наблюдать, как он переходит в эту роль, все равно что смотреть, как обнажают меч.

— Осторожнее, старый друг. — Его голос несет мягкую угрозу оружия, обернутого в шелк. — Твой возраст дает тебе определенные привилегии, но не безграничные.

Это немного шокирует — видеть Данте таким. Иногда я почти забываю, кто он. Кем он был.

Мой дорогой Дон никогда не был слишком откровенен о своих прошлых грехах, но интернет полон предполагаемых преступлений — все эти слухи, эти шепчущиеся истории о телах, которые Дон Фера оставил после себя до того, как я узнала его. Глядя на него сейчас, не трудно представить. Я испытала на себе ярость, дикость, живущую в его костях.

Но он гораздо больше этого.

Эти мужчины видят только Дона, убийцу, легенду. Они не знают о мужчине, который стоит на коленях у моих ног, который отдает мне свою власть добровольно, который нашел искупление в подчинении.

Обе версии реальны — Дон и сабмиссив, убийца и любовник, монстр и мужчина.

Но сейчас командует не любовник.

Дон Винчи опускается обратно на стул, должным образом усмиренный. Глаза Данте на мгновение встречаются с моими через стол, вспышка тепла в зиме маски Дона Фера.

Встреча тянется с планами и контрпланами, союзами и угрозами. Наблюдая, как Данте ориентируется в этом смертоносном танце власти, я понимаю, почему ему нужна наша динамика дома. Без выхода эта работа сожрала бы душу любого — возможно, она уже сожрала. Но в нашей спальне, на коленях, он находит путь обратно к себе.

Я просто молюсь, чтобы цена власти не сломала его до этого.

Эта работа слишком чертовски напряженная; она пробуждает худшее в моем дорогом женихе. Как бы я хотела, чтобы он мог уйти, начать заново, жить той жизнью, которую он всегда хотел, но никогда не имел роскоши жить.

Но у меня нет решений, только заботы.

Когда встреча продолжается, Дон Марино, тот, с жидкой козлиной бородкой и страшной татуировкой на лице, продолжает странно смотреть на меня, но я не обращаю на него внимания. Бьюсь об заклад, он из тех придурков, кто считает, что место женщины на кухне. Что ж, у меня для него новости — я абсолютно дерьмово готовлю.

Но у меня есть другие навыки.

Когда Данте рассказывает им импровизированный план атаки, я внимательно слежу за реакцией каждого. Хотя я изначально была за немедленные действия, я все равно не могу избавиться от мысли, что это плохая идея; слова Эмилио продолжают проигрываться в моей голове.

Тогда опять же, все это плохая идея.

Но какой у нас выбор?

Что еще должны разрушить Волковы, прежде чем получат по заслугам?

К тому же, с таким количеством семей и армий, мы, конечно, справимся, правда?

Конечно...

Заседание затягивается на некоторое время, почти на три часа, пока угрюмые старые итальянцы наконец не уходят, их навязчивый одеколон остается в пространстве еще долго после их ухода.

Данте закрывает дверь за последним гостем, громко вздыхая то ли с облегчением, то ли с разочарованием, но я предполагаю, что и то, и другое.

Он выглядит невероятно обеспокоенным, рассеянно крутя перстни на пальцах, направляясь в свой кабинет под предлогом необходимости наверстать упущенную работу.

Я даю ему минутку, придумывая какой-то предлог о необходимости перекусить. Когда Данте в таком состоянии, ему либо нужно пространство, чтобы разобраться, либо что-то, чтобы отвлечь его. Я научилась давать ему несколько мгновений, чтобы понять, что именно.

Когда я вхожу в его кабинет через 15 минут, жуя яблоко, Данте кажется еще более беспокойным, чем когда я оставила его.

Бискотти требует почесать уши, прежде чем ускакать с пурпурным динозавром в зубах. Он явно чувствует, что сейчас станет напряженно.

— Ты не можешь идти, — говорит Данте без всякого контекста, теребя свой перстень на мизинце, мамин.

— Опять. Да ладно, Данте. Тебе не надоело вести этот разговор? Мне надоело.

Он отводит взгляд, отказываясь смотреть на меня. — Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Мое лицо смягчается. — Детка, шансы, что пострадаешь ты, гораздо выше. Я в пиковой физической форме. Может, тебе стоит остаться дома.

Данте долго молчит, обдумывая мои слова, прежде чем наконец уступить. — Ладно, — хрипит он, плечи опускаются, когда он выдыхает.

Но что-то не так. Я провела четыре года, учась читать каждое изменение эмоций на его лице. Сейчас его глаза бегают по комнате, несфокусированные, зрачки слегка расширены. Его правая рука начала то знакомое подергивание, когда он играет с перстнями — сигнал, который появляется, когда его разум крутится слишком быстро. Воздух густой от слов, которые он не произносит.

— Все будет хорошо, любовь моя, — пытаюсь я успокоить его, беря его руку в свою. Его кожа влажная, пульс бешено бьется под моими пальцами. Это не просто стресс — это начало одной из его спиралей.

— Я не знаю. Это другое. Нам нужно готовиться немедленно. — Его голос звучит с той пустотой, которая появляется, когда он отключается от себя. Мышца на его челюсти дергается, когда он скрежещет зубами, привычка, которая всегда предшествует его самым темным моментам.

Данте пытается уйти, но я держу его за руку, удерживая на месте. Я видела это раньше — когда он в таком состоянии, он будет работать до изнеможения, принимать опрометчивые решения, подвергать себя опасности. Как его Домина, как человек, который обещал заботиться о нем полностью, я не могу этого допустить.

— Я не думаю, что это хорошая идея, детка. — Я слегка повышаю голос, вкладывая в него некоторую уверенность. Мягкий подход не срабатывает — ему нужен его якорь сейчас, а не поддерживающий зритель. — Думаю, тебе стоит сначала отдохнуть. Иначе ты никому не будешь полезен.

Но он будто меня вообще не слышит.

— Я не могу. Это все моя вина. Я пренебрегал своими обязанностями... — Его дыхание участилось, слова вылетают быстрее, чем он может их контролировать. Темные круги под глазами делают его похожим на призрака, почти лихорадочным. Его руки теперь трясутся.

Я узнаю эту модель. Если я не вмешаюсь, он исчезнет в своей голове полностью, потерявшись в спирали вины и ответственности, которая оставит его сырым и разбитым. Как его Королева, я должна вернуть его, прежде чем он упадет слишком далеко.

— Стой! — Прежде чем он успевает закончить предложение, я бью его по щеке, сильно. Не в гневе, не чтобы причинить боль — но чтобы встряхнуть его систему, разорвать круг мыслей, угрожающих утопить его. Как нажать кнопку сброса на перегревающейся машине.

Данте злобно рычит на меня, звук первобытный, инстинктивный, — но его глаза впервые фокусируются с тех пор, как мы начали говорить. Он опускает голову, и я вижу, как происходит сдвиг: его дыхание замедляется, плечи опускаются от ушей, лихорадочная энергия уходит из его тела. Его костяшки белеют, когда он сжимает стол, дыша медленно, глубоко. — Прости, Tesoro.

Облегчение заливает меня. Пощечина сработала именно так, как было нужно — вырвала его из нисходящей спирали и вернула в тело, ко мне. Я не делаю это легкомысленно, но в нашей динамике иногда это именно то, что ему нужно. Физическое ощущение, прорывающееся сквозь ментальный хаос.

— Твой разум в беспорядке, детка. Может, я могу помочь тебе его очистить? — Я нежно касаюсь его щеки, поглаживая теплую кожу, которую мои пальцы ушибли мгновением ранее. Покраснение пройдет, но это прикосновение, возвращающее к земле, — напоминание, что он здесь, со мной, не потерян в своей вине, — останется.

— Я не думаю, что смогу заснуть сейчас, Даника. — Его плечи поникают еще больше, когда он наконец встречает мой умоляющий взгляд. Но теперь в нем есть ясность, осознанность, а не слепая паника. Он вернулся ко мне.

— Я говорю не о сне... мальчик.

Слово мальчик мгновенно пробуждает его подчинение, вся его поза меняется. — А. — Данте наконец понимает, что ему предлагают.

Игриво я шлепаю его по заду, и мой уставший Дон подпрыгивает. — Может, быстрая сессия... — Он нервно смотрит на открытую дверь, но мы одни, достаточно одни, чтобы я схватила его за пах, поглаживая его твердость, которая заметно давит на брюки.

— Кто-то готов, — дразню я, плетя паутину соблазна вокруг него. Член моего дорогого мальчика мгновенно реагирует на мое прикосновение, несмотря на различные слои ткани, разделяющие нашу кожу.

— Я больше не хочу думать. — Его голос маленький, почти умоляющий. Большая маска Альфа-самца исчезла, и остался только Данте, маленький потерянный мальчик, мой маленький потерянный мальчик.

Не говоря больше ни слова, я беру его за руку и веду наверх, прямо в игровую комнату.

Одним щелчком пальцев хорошо обученный Данте сбрасывает с себя одежду, пока не стоит передо мной только в носках. Это ритуал, который мгновенно пробуждает его сабмиссивную сторону — раздеваться под моим наблюдательным взглядом.

Как я делала сотни раз прежде, я протягиваю руку, и он кладет в нее свой член, вкладывая в мою ладонь, вверяя мне свое тело.

— Такой красивый, когда послушен, — хвалю я своего большого мальчика, ведя его к большому кресту Святого Андрея в углу, направляя его за член.

Когда все конечности пристегнуты к кресту, сделанному на заказ для очень высокого роста Данте, я медленно провожу ногтями по его голой спине. Он обращен вперед.

— Ты помнишь свое стоп-слово? — проверяю я, как всегда, даже спустя столько времени.

— Да, Мисс.

— Флоггер? — спрашиваю я, намереваясь начать мягко, но Данте качает головой.

— Хлыст, пожалуйста, Мисс, — просит он, нуждаясь в большем.

Я приношу нужный инструмент, проводя кожей по обнаженной плоти Данте, когда возвращаюсь, наблюдая, как он дрожит.

— Десять ударов, хорошо? — говорю я ему, делая шаг назад. Раньше я боялась хлыста, боялась причинить слишком большой ущерб. Но я практиковалась, как учила меня Адира, сбивая стеклянные бутылки с высоких стен с экспертной точностью.

Данте кивает, шепча: — Пожалуйста.

Когда я взмахиваю элегантным черным хлыстом в воздухе, будто управляю змеей, мой дорогой будущий муж считает, как его научили, выплевывая цифры между торопливыми вздохами, пока не может больше.

Мы доходим до восьмого, и затем, впервые за более чем год, Данте произносит свое стоп-слово, едва слышным сломанным голосом.

Я немедленно останавливаюсь, роняя хлыст на пол.

— Вот так, детка, все в порядке, — воркую я успокаивающим голосом, опускаясь на колени, чтобы расстегнуть его лодыжки. — Давай я тебя отмою и уложу спать.

Большой мужчина ничего не говорит, только тихо хнычет, пока я освобождаю его конечности, помогая ему добраться до ванной.

Стараясь не причинить ему боли, я правильно обрабатываю свежие порезы, покрывая его тело мазью, когда он вздрагивает, стискивая зубы.

В этот момент бесстрашный Дон с сегодняшнего собрания выглядит таким уязвимым, и я знаю, что для успокоения его разума потребуется больше, чем просто порка.

— Все будет хорошо, — пытаюсь я ободрить моего сломленного саба, ведя его сгорбленную фигуру к нашей кровати и укрывая его, не утруждая себя одеванием. Данте не говорит, просто сжимает одеяло в кулаках и натягивает его на себя.

Раздевшись, я скольжу рядом с ним на кровать, притягивая его лицо к своей груди.

Медленно я глажу его волосы, едва касаясь, держа его близко к своему телу, его лицо между моими обнаженными грудями.

С тяжелым выдохом Данте полностью прижимается своим телом к моему, обвивая меня, держась так, будто боится, что уплывет, если не удержится.

Ни слова не срывается с его губ, но я знаю, что его разум далеко не тих. Однако я ничего больше не могу для него сделать. Как бы я ни хотела это исправить, я знаю, что не могу. Все, что я могу, — это быть здесь, держать его, попробовать снова завтра.

Я не отпускаю его, пока дыхание моего будущего мужа не становится медленным, его грудь не погружается в ритм сна против моей. Только тогда я позволяю сну, который не давал покоя, одолеть меня, унести в страну грез.

Все будет хорошо, правда?

Так должно быть...