Планы

(Данте)

Как бы я хотел, чтобы у нас было больше времени, больше информации, больше вариантов, но все, что у нас есть, — это визит недовольных Донов с жаждой мести в глазах и убийством в кулаках.

Мое горло сжимается, будто кто-то перекрывает мне дыхание, но не по обоюдному согласию, неприятно. Бля!

Эмилио терпеливо ждет моего ответа.

Но Даника не известна своим терпением. — Эти придурки! — восклицает она, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Согласно утреннему обновлению Эмилио, русские не теряли времени, пока мы спали. Прошлой ночью они напали на один из наших автомобильных дилерских центров и сожгли половину дотла, прежде чем кто-то успел остановить пламя.

Другие семьи постигла похожая участь.

Если я и сомневался, правильный ли выбор — действовать быстро, теперь ясно, что у нас нет альтернативы.

Я знаю, что это не может ждать; я не буду рисковать потерять еще больше людей.

Этому придет конец сейчас!

Они не знают, с кем связываются. Однажды я держал человека в живых четыре дня, пока медленно, методично отрезал куски его тела своим охотничьим ножом, складывая их рядами на полу перед ним, пока наконец не вырезал свою подпись на его небьющемся сердце.

То, как он ломался, кусок за куском... эти звуки были музыкой для моих ушей.

В моих методах тогда было искусство. Я не торопился, оркеструя каждый момент ужаса. Другие Доны посылали своих солдат делать грязную работу, но я верил в интимность страха. В ношение трехкомпонентных костюмов, забрызганных красным. В то, чтобы дать им увидеть монстра за манерами.

Звук, который издает человек, когда понимает, что сам Дон Фера держит лезвие... делегированное насилие никогда не могло чувствовать себя таким могущественным.

Русские думают, что знают жестокость? Они должны спросить о бывшем консильери семьи Марино. Должны спросить, что случилось в те долгие часы, когда я лично вытаскивал каждый секрет, каждое предательство. Должны спросить о той ночи, когда я расписал стены своего кабинета последствиями нелояльности. Они так и не вывели эти пятна из деревянного пола...

Но это было до Даники.

До того, как я узнал, что есть лучшие способы заснуть, чем вспоминать точное давление, необходимое, чтобы держать человека в сознании, пока ты сдираешь с него причины молчания.

Я делаю глубокий вдох, крутя перстни, пытаясь усмирить бурю внутри. Спокойно, Данте.

Сейчас не время зацикливаться на прошлом.

— Все здесь? — резко спрашиваю я Эмилио, не отвечая на его отчет об ущербе, о масштабах атак. Что тут говорить? Пришло время действовать.

— Sì, Don mio. Семьи в столовой.

— Спасибо, Эмилио.

Старый охранник колеблется. Его что-то беспокоит. Я слишком хорошо знаю его язык тела.

— В чем дело?

Эмилио делает глубокий вдох. — Я не знаю, можем ли мы доверять нашему контакту, сэр. Что-то не так.

— У нас есть другие зацепки, другой путь?

Он качает головой — нет.

— Посмотрим, что думают остальные. — Я беру со стола чашку с остывшим кофе и выпиваю ее залпом. — Это не должно занять много времени. Я встречу тебя наверху, — говорю я Данике, притягивая ее для прощального поцелуя.

Но она отталкивает меня, хмуря брови. — Если ты думаешь, что снова отправишь меня прочь, ты ошибаешься. — Скрестив руки на груди, она встречает мой взгляд холодным вызовом, и я знаю, что это будет не так просто, как я надеялся.

Я вздыхаю. — Даника...

— Нет. Мы говорили об этом. Я хочу быть более вовлеченной. Это тоже моя жизнь. — Я хочу спорить, но знаю, что бесполезно. Конечно, я могу приказать охранникам силой отвести ее в комнату, но мне придется неделю ползать на коленях, если я прибегну к таким мерам.

— Ладно, но, пожалуйста, помолчи, — неохотно уступаю я. Она выдвинула хороший аргумент.

Даника кивает и следует за мной вниз, где пять Донов и их телохранители собрались вокруг большого деревянного стола, ведя натянутые разговоры.

Напряжение густое, гуще воздуха. Не все пришли, но все основные семьи были представлены. Все, кроме Риччи. Я отказываюсь держать этих придурков на своей территории.

Мужчины встают, когда мы входим в комнату, вопросительно глядя на Данику. Но я игнорирую их презрительные взгляды и начинаю свое приветствие, уважительно начиная со старейшего, Дона Винчи, с его тростью в форме косы.

Дон Греко накрывает мои руки своими, задерживаясь на мгновение дольше. — Сожалею о твоей свадьбе, Данте. Даника хорошая женщина; ты хорошо выбрал. Не такая хорошая, как наша дорогая Элена, конечно... — Услышав имя жены, которую я не смог спасти, не смог защитить, меня пронзает острой болью вины, как всегда. Но я не могу думать об Элене сейчас. Для нее уже слишком поздно.

Я с облегчением вижу, что Даника на другой стороне комнаты. Она не видит, как я вздрагиваю, как я спотыкаюсь, пытаясь вернуть самообладание.

— Спасибо, Дон Греко, — просто говорю я, похлопывая бывшего тестя по плечу с тем, что, надеюсь, выглядит как жест сочувствия.

Элена никогда бы не присоединилась ко мне в «военной комнате» — она была слишком нежной для этого. Конечно, она знала бизнес вдоль и поперек, она выросла в этом мире, но она доверяла моему руководству, моей защите... моей доминантности.

И тогда я подвел ее.

Но я не подведу Данику.

К черту этих русских придурков.

Все усаживаются, и персонал следит, чтобы их напитки были наполнены — от любителей чая до ценителей виски.

Заняв место, я заставляю мужчин замолчать, пересказывая подробности, которыми Эмилио поделился на разборах. Волковы — мерзкие ублюдки — наркотики, торговля людьми, манипуляции с присуждением строительных контрактов, и это лишь некоторые из них. Они появились из ниоткуда и парализовали весь город, играя по своим правилам (или без правил вообще), грабя наши территории.

Как воры в ночи, они пришли и захватили порты, разрушив десятилетия мирных переговоров.

— Порты неприкосновенны! — прерывает меня Дон Винчи, ударяя своей дрожащей рукой по столу с уверенным стуком. Старику далеко за восемьдесят, он едва держится за жизнь, но его ярость горит не менее ярко.

— Sì, Дон Винчи. Именно поэтому семьи согласились оставить это нейтральной территорией все эти годы назад.

Мужчины в комнате кивают, пока Даника тихо сидит рядом со мной, наблюдая, играя роль идеальной, послушной жены. Если бы они только знали...

Потеря контроля над портами — самая большая угроза для нашего бизнеса. Если мы не можем ничего ввозить и вывозить из города, все быстро станет очень сложным.

Раньше велись бесконечные войны за порты, пока Фера не договорились о мире почти два десятилетия назад. Мой отец никогда бы не согласился на белый флаг, но я не мой отец. Если бы он уступил раньше, возможно, моя мать была бы еще жива.

— Торговля людьми — грязный бизнес, — добавляет Дон Греко, и все, кроме Дона Винчи, кивают. Мы все знаем, что у него есть побочный бизнес в аналогичной сфере, но у семей есть негласное правило не вмешиваться.

Мужчины начинают перешептываться друг с другом на приглушенном итальянском, разбегаясь по отдельным направлениям.

— Silencio!¹⁰ — командую я своим низким голосом, заставляя их успокоиться.

Вставая, я возвышаюсь над ними всеми, когда говорю.

Доны замолкают.

— Каков твой план, Дон Фера? — Это Дон Марино задает вопрос, который у всех на уме.

— Мы ждем подходящей возможности.

Дон Винчи вскакивает. — Мы ждали достаточно долго...

— Сядьте, per pavore¹¹. — Мой голос густой. Мне плевать, сколько ему лет, мой дом, мои правила.

Он садится.

— По данным нашего контакта, в среду они загружают новую партию женщин. В эти дни там много суеты, много людей приходит и уходит, и это наш лучший шанс проникнуть внутрь.

У семьи Фера много контактов и информаторов. Этот конкретный должен огромный долг моей семье. Много лет назад я оплатил обучение его сына, чтобы помочь ему стать врачом.

Долгое время я серьезно относился к своей работе Дона — каждый, кто садился в моем кабинете, умоляя о помощи семьи Фера, был услышан.

После смерти Элены работа была моим всем. Я не мог спать, я не мог позволить чувству вины утопить меня в каждый час бодрствования. Поэтому я открыл двери и впустил всех. Плачущие старушки, умоляющие о пощаде для своих сыновей, попавших в банды, молодые женщины с жестокими мужьями, которым некуда было обратиться, откровенные бандиты, связавшиеся не с теми людьми, — я выслушивал их всех и делал все, что мог, для наших людей, нашего сообщества.

Это никогда не убирало боль, грызущую вину, чувство, что это все моя вина, что она мертва, что наш нерожденный сын никогда не будет жить.

Но затем появилась Даника и дала мне другую причину вставать по утрам. Другой способ искупить свои грехи.

— Ты можешь взять столько моих людей, сколько тебе нужно, — предлагает Дон Греко, возвращая меня к текущему разговору.

— И от Антонио тоже.

Семьи все обещают свои армии, стремясь избавиться от русской заразы, которая портит наше хрупкое равновесие.

У них нет причин доверять мне, но еще меньше причин для недоверия. Я всегда был человеком слова, человеком, который помогал любой семье, которая приходила к нему.

Остаток встречи посвящен формальностям, обсуждению предполагаемых мер безопасности в портах, количества людей, которые нам понадобятся.

Реальность такова, что у нас есть только два дня на подготовку.

Это немного.

Не говоря уже о логистике, я не уверен, что двух дней будет достаточно, чтобы привести мое тело в порядок. Меня ломает, тошнит, я невероятно устал.

Но я не упоминаю о своих недугах, конечно же нет.

Я просто крепко пожимаю руки Донам, когда они уходят, целую их в щеки и обещаю каждому, что ситуация будет улажена быстро.

Как же я глуп.

Когда последняя рука пожата и последний гость выпровожен, я поднимаюсь наверх, в свой кабинет, а Даника исчезает на кухне в поисках перекуса. Мне нужно время подумать.

Моя голова пульсирует от тяжести сегодняшних переговоров, напряжения от натянутых улыбок и скрытых угроз, все еще тяжелых на моих плечах.

Я ослабляю верхнюю пуговицу рубашки, погружаясь в кресло.

Другие семьи могут проявлять уважение в лицо, но их глаза говорят о другом.

Они думают, что я становлюсь мягким.

И это опасно.

Знакомый цокот когтей по деревянному полу возвещает о прибытии Бискотти, прежде чем его голова появляется в дверном проеме. Во рту у него та нелепая пурпурная игрушка-динозавр, которую купила Даника.

— Не сейчас, piccolo¹², — бормочу я, но он игнорирует мой протест, подходя и роняя игрушку прямо мне на колени. Когда я не реагирую сразу, он подталкивает мою руку влажным носом.

— Ты такой же упрямый, как твоя мама, знаешь? — Слова выходят грубее, чем я хотел, но Бискотти просто виляет хвостом, не смущаясь моим тоном. В этом прелесть собак — им все равно на политику, игры власти, маски, которые мы носим.

Несмотря на себя, я поднимаю динозавра. Одно нажатие — и его нелепый писк разносится по моему кабинету. Все тело Бискотти виляет от восторга.

Пять минут, — говорю я себе. Пять минут на игру с собакой, прежде чем вернуться к роли Дона Фера.

Игрушка летит через комнату, и Бискотти мчится за ней, его когти скребут по деревянному полу. Он приносит ее обратно, с такой гордостью роняя мне на колени, будто только что решил все мои проблемы.

— По крайней мере, кто-то здесь счастлив, — говорю я ему, почесывая за ушами. — Но между нами, приятель, эта засада, которую мы планируем? От нее разит хуже, чем твое дыхание.

Бискотти наклоняет голову, его преданные глаза прикованы к моим, будто он понимает каждое слово.

— Да, знаю. Твоя мама сказала бы, что я параноик. — Я снова бросаю игрушку, наблюдая, как он прыгает за ней. — Но что-то не так. Я чувствую это в костях.

Динозавр возвращается на мои колени, немного более влажный, чем прежде. На этот раз я просто держу его, погруженный в мысли, пока Бискотти кладет голову на мое колено.

По крайней мере, кто-то в этой семье все еще верит, что я знаю, что делаю.

Это делает его одним из нас.