Интерлюдия

(Даника)

Дверь спальни закрывается за нами с мягким щелчком, который эхом разносится по моим костям. Впервые с тех пор, как мы проснулись в день свадьбы вчера, мы с Данте по-настоящему одни.

Как хороший мальчик, он вылизал мою киску в своем кабинете после нашего удручающего разбора с Эмилио. Разрядка была великолепной, необходимой и именно тем, что мне нужно было, чтобы отвлечься от реальности.

Я могу думать об этом только короткими вспышками, прежде чем становится слишком много, слишком тяжело, и мне нужно найти что-то другое, чем занять свои мысли.

Но Карло продолжает возвращаться ко мне...

Как только мой пульс вернулся к посторгазменной норме, я вытащила Данте из кабинета и обратно в спальню. Это было воскресенье, в конце концов, и будет достаточно времени для работы.

Наша комната выглядит такой же свежей, как необитаемый гостиничный номер.

Персонал убрал следы нашего празднования — больше нет крошек торта в простынях, нет липких бокалов из-под шампанского на тумбочке. Но они не могут стереть невидимый груз, который так тяжело висит в воздухе.

Данте идет к окну, плечи напряжены, одна рука рассеянно потирает основание шеи, куда ударил тот русский бандит. Он пытается скрыть гримасу, но я все равно вижу. Мой свирепый, упрямый Дон, всегда притворяющийся несокрушимым.

— Иди сюда, — тихо говорю я, похлопывая по кровати рядом со мной. — Дай мне посмотреть.

— Ничего, Tesoro. Просто затекла. — Но в его голосе нет обычной убежденности.

Цоканье когтей Бискотти по деревянному полу возвещает о его прибытии, прежде чем он проталкивается в дверь. Он был особенно привязан к нам со вчерашнего дня, настороже.

Он направляется прямо к Данте, тыкаясь носом в его руку, пока мой дорогой мальчик наконец не улыбается.

— Видишь? Даже Бискотти знает, что ты ранен. — Я поднимаю бровь. — И он умнее нас обоих.

Данте вздыхает, но позволяет себя уговорить лечь на кровать.

Его попытка скрыть очередную гримасу, когда он садится, не остается незамеченной.

Я устраиваюсь позади него, пальцы нежно ощупывают уродливый синяк у него на затылке.

— Господи, дорогой, нужно приложить лед. — Опухоль стала хуже, чем вчера. — Почему ты не сказал раньше?

— Были более важные вещи, о которых нужно беспокоиться. — Его слова заканчиваются шипением, когда я нахожу особенно нежное место. — Другие Доны скоро будут здесь. Мы должны быть готовы.

— И тебе нужно иметь возможность поворачивать голову. — Я целую его в плечо. — Сиди.

На кухне жутко тихо, пока я собираю лед и чистое полотенце. Все кажется застывшим, будто весь дом затаил дыхание. Ожидая следующего взрыва, следующей атаки.

Я отгоняю эту мысль.

Пока нет.

Не сегодня.

Когда я возвращаюсь, Данте растянулся на животе на кровати, Бискотти свернулся калачиком у его бока. Голова нашей собаки покоится на пояснице Данте, эти выразительные глаза следят за моим движением. Охраняет, как всегда.

— Будет холодно, — предупреждаю я, устраиваясь рядом с ними. Самодельный компресс заставляет Данте резко вдохнуть, но он не отстраняется.

Мы остаемся так на некоторое время, единственные звуки — довольные вздохи Бискотти и редкое капание тающего льда.

Моя свободная рука перебирает волосы Данте, замечая седину, начинающую проступать сквозь черноту у висков. Когда это случилось?

— О чем ты думаешь? — бормочет он в подушку.

— Что нам нужно заказать пиццу. — Слова удивляют даже меня, но внезапно это все, чего я хочу, — что-то нормальное, что-то, что не имеет отношения к провалившейся свадьбе, русским угрозам или семейным обязательствам.

Данте поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, в его зеленых глазах мелькает веселье. — Пиццу?

— С двойным сыром. И с теми фаршированными корками, которые ты притворяешься, что ненавидишь, но всегда воруешь у меня с тарелки.

— Я не... — начинает протестовать он, но хвост Бискотти, стучащий по кровати, заставляет нас обоих рассмеяться.

— Даже собака знает, что ты врешь, Дон Фера.

Его рука находит мою, нежно сжимая. — Тогда пицца. Но, ради бога, пожалуйста, не заказывай снова с ананасом. Это оскорбление моего народа. Моя мать перевернулась бы в гробу.

— Ты можешь его снять, — дразню я.

— Это отвратительно, — настаивает Данте, но все равно заказывает мне мою любимую комбинацию с беконом и ананасом. Как будто он мог мне отказать, ха!

Остаток дня проходит в тумане нарочитой нормальности, которой у нас не было неделями, пока свадебное планирование захватило дом.

Мы едим в постели, свежие простыни уже собирают жертвы нашей импровизированной трапезы. Тянущиеся нити расплавленного сыра натягиваются между кусками, бросая вызов гравитации, пока не рвутся.

Данте пытается сохранить достоинство, промокая рот салфеткой, но есть что-то чудесно человеческое в том, чтобы наблюдать, как Дон Фера борется с упрямой моцареллой. Он продолжает говорить мне, что пицца не должна содержать столько сыра, но он не мешает мне заказывать ее.

— У тебя соус... — Я указываю на уголок его рта. Когда он промахивается, я наклоняюсь, чтобы снять его поцелуем, чувствуя вкус томатов, трав и его самого.

Голова Бискотти появляется между нами, как по команде, его умоляющие глаза работают на полную мощность. — Нет, — твердо говорит Данте, а затем немедленно противоречит себе, предлагая корку. — Только в этот раз, — добавляет он так, будто не говорит это каждый раз.

— Ты становишься мягким, Дон Фера, — дразню я, наблюдая, как наша собака деликатно принимает угощение, слюна стекает по ее подбородку.

— Клевета. — Но улыбка Данте нежна, даже когда он пытается подавить зевоту. Обезболивающие начинают действовать — я вижу это по легкому блеску его глаз, по тому, как его плечи наконец расслабляются.

Я включаю на телевизоре боевик. Сплошные взрывы и погони. Такой, где герои всегда побеждают, а насилие мультяшно настолько, что кажется ненастоящим. Ничего похожего на реальность. Ничего похожего на вчерашний день.

Данте некоторое время борется со сном, изредка комментируя невозможную физику трюков. Его слова становятся медленнее, тише, пока совсем не прекращаются. Его голова опускается мне на плечо, дыхание выравнивается до ритма, который я знаю лучше собственного сердцебиения.

Бискотти устраивается у наших ног, победитель в битве за корку, бдительный даже в этом мирном моменте.

На экране герой произносит очередную избитую фразу, прежде чем нырнуть в сторону от взрыва. Я убавляю звук, позволяя мерцающему свету отбрасывать тени на спящее лицо Данте.

Во сне он выглядит моложе. Постоянная маска Дона Фера спадает, оставляя только моего Данте — мужчину, который кормит нашу собаку под столом, ворует одеяло и любит меня с такой яростью, что у меня захватывает дух.

Синяк на его шее расползся, как разлитые чернила, жестокое напоминание о том, что завтрашний день не обещан. Не в этой новой жизни, которую я выбрала.

Я убираю прядь волос с его лба, стараясь не разбудить его.

Завтра нам снова придется быть сильными.

Но сейчас, в этом тихом пространстве между хаосом и возмездием, мы просто мы.

Бискотти придвигается ближе, кладя голову мне на колени, когда солнце начинает садиться за окном, окрашивая нашу комнату в золотые и пурпурные оттенки.

Дыхание Данте глубокое и ровное, его рука все еще переплетена с моей, даже во сне.

Я должна строить планы мести. Должна пылать гневом из-за нашей разрушенной свадьбы, из-за Карло, из-за всего этого. Вместо этого я запоминаю этот момент — тепло нашей собаки у моих ног, тяжесть руки Данте в моей, мягкий вечерний свет, который заставляет все казаться мягким и безопасным.

Потому что завтра, я знаю, начнется настоящая война.

Завтра другие Доны прибудут со своими планами и армиями, и моему мужу придется снова надеть свои доспехи.

Завтра мы будем планировать возмездие в комнатах с деревянными панелями, пахнущих сигарами и властью, и я буду стоять рядом с ним как его Королева, а не просто его партнер.

Я прослеживаю взглядом линии спящего лица Данте, запечатлевая каждую деталь в памяти. То, как его татуировки выглядят в угасающем свете, легкая морщина между бровями, которая никогда полностью не разглаживается, крошечный шрам над губой от какой-то давней драки.

Я могла бы влюбиться в кого-то безопасного.

Могла бы найти хорошего бухгалтера или учителя, или буквально любого, чьи повседневные заботы не включали территориальные споры и враждующие семьи.

Кого-то, кому не нужны телохранители.

Но я влюбилась в Дона.

В мужчину, который несет на плечах тяжесть империи, но все равно тайком дает нашей собаке лакомства, когда думает, что я не смотрю. Кто может приказать разрушить одним дыханием и процитировать итальянские тексты песен следующим. Кто смотрит на меня так, будто я что-то драгоценное, даже когда я держу оружие.

Но он мой Дон.

Мой воин, мой защитник, мое прекрасное противоречие.

И я бы сожгла королевства ради него.

Прошла бы сквозь кровь и пули и все, что эта жизнь бросит нам.

Потому что это то, что мы делаем, — мы выживаем, мы сражаемся, мы защищаем свое.

Бискотти ворочается во сне, издавая тихий скулеж. Пальцы Данте рефлекторно сжимаются вокруг моих, защищая даже во сне.

За нашими окнами ночь подкрадывается, как прилив, и где-то в темноте наши враги строят планы.

Пусть приходят, — думаю я, когда последние остатки моей печали превращаются в ярость.

Они не знают, что значит угрожать тому, что любит Королева.