Вечером мы собрали экипаж на общем сборе. Кают-компания набита до отказа.

Люди сидели на скамьях вплотную, стояли в проходе, двое устроились на палубе у переборки. Шторм совсем прекратился, ветер упал до двадцати узлов.

Качка стала совсем ленивой, Кок разносил чай в эмалированном чайнике и наливал прямо из носика, придерживая кружку.

Берг сидел у дальнего борта, третьим от прохода, держа кружку на колене.

Пирс говорил стоя, держась за переборочную скобу и зачитывая распоряжение.

Буксир вышел из Портленда в восемнадцать ноль-ноль и должен подойти к шести утра. Подача буксирного троса это авральная работа, по команде с мостика все свободные от вахты выходят на бак.

Дальше переход в Портленд, около двенадцати часов хода за буксиром.

— По прибытии судно будет пришвартовано к причалу военно-морской базы, — сказал Пирс. — Личный состав и научная группа сходят на берег и размещаются отдельно. Судно после этого осматривается по отсекам, помещение за помещением. Процедура известная, займет несколько суток.

По кают-компании прошел шум, Лоури хлопнул ладонью по столу.

— И еще кое-кто. — Пирс дождался тишины. — С рассветом, до подачи троса, на судне проводится опись и опечатывание всех герметичных объемов. Кофры, боксы, прочные корпуса, водонепроницаемые кожухи, все, что плотно закрывается и можно вскрыть на переходе. Опись проводит мистер Ортон как представитель поставщика, при мне, с актом в двух экземплярах.

— Зачем? — спросил кто-то из ученых.

— Потому что пропавшие секретные данные никуда не исчезли, — ответил Пирс. — Значит, они тут.

Он обвел кают-компанию взглядом.

— Начнем с лаборатории, там таких объемов больше всего. Пять утра. У двери лаборатории с этой минуты стоит вахтенный.

Берг за все время ни разу не пошевелился, даже не изменил выражение лица. Только поставил кружку на палубу у ноги, в тот момент, когда Пирс произнес «пять утра».

Мы разошлись в половине десятого.

Инженер Холл, поймал меня в коридоре и пошел рядом.

— Мистер Митчелл, я вам прямо скажу. — Он говорил вполголоса и оглядывался. — Опись герметичных объемов по всему судну займет не пять часов, а трое суток. Я один, помощников нет, половину этих корпусов без специального инструмента не вскроешь.

— Я знаю это.

— Тогда зачем все это?

— Дело в том, что человеку, спрятавшему бумаги, надо было услышать про пять утра. — Я остановился у трапа. — Сделайте мне одолжение. С рассветом действительно придите в лабораторию с описью и поработайте там по-настоящему. Если все пойдет как задумано, работать вам придется недолго.

Вахтенного у лаборатории поставили в десять. Это был матрос Пелтье, тот самый с круглой головой. Ему выдали стул, фонарь и термос, он уселся в коридоре напротив двери, вытянув ноги поперек прохода.

Я прошел мимо него дважды, в одиннадцать и в полночь, он поднимался и докладывал, что происшествий нет.

А в три двадцать пять на мостике включили авральный ревун.

Буксир подошел раньше расчетного времени, Лоури поднял всех свободных людей на бак. Это не имело ко мне никакого отношения я этого не устраивал. Буксир сообщил по радио Береговой охраны о своем подходе и капитан принял решение принимать конец в темноте, пока тихая волна позволяет это сделать.

Я узнал об этом от Пирса в половине первого ночи, в ту же минуту понял, что мне выпал шанс.

Впрочем, если бы буксир не подошел раньше, у меня уже были приготовлены по меньшей мере три способа убрать охрану с лаборатории, чтобы освободить преступнику доступ к зонду.

Ревун прогудел трижды. По коридорам затопали люди.

Пелтье поднялся со стула, постоял, сунул термос под сиденье и пошел на бак. Аврал есть аврал, такую работу выходят делать все, кроме вахты на мостике и в машине.

Коридор опустел. Я к тому времени уже сидел в лаборатории.

Устроился я за дальним стеллажом, между ящиками с кабелем и переборкой, в трех ярдах от зонда. Свет выключил. Дверь оставил притворенной, на два пальца, без защелки.

Темнота внутри стояла не совсем густая. Через вентиляционную решетку с палубы падал отсвет от прожектора на грузовой стреле, включенного для подачи троса. В этом отсвете виднелся силуэт рамы зонда.

Я слышал посторонние звуки. В льялах плескалась вода под настилом, переливаясь от борта к борту при каждом крене. На стеллаже стучала плохо закрепленная жестянка. Люди кричали далеко на баке и лязгал брашпиль.

Он вошел в три сорок. Дверь беззвучно отошла в сторону, внутрь проскользнул внутрь человек. Он открыл дверь совсем немного, чтобы войти и тут же притворил за собой.

Свет он не включил. Прошел прямо к зонду без остановки, ни единого лишнего движения. Он хорошо знал дорогу к этому помещению.

Присел у фланца. Щелкнул маленьким карманным фонарем с самодельным колпачком из изоленты, оставляющим световое пятно размером с монету. Луч лег на нижнюю часть фланца.

Послышался звук ключа, надеваемого на головку болта и короткий металлический скрежет.

Снял один болт, затем второй. Фланец приподнялся на тридцатую дюйма.

Он подсунул под кромку пальцы и потянул. Извлек наружу из щели что-то плоское, обернутое в полиэтилен и тут же следом еще, поменьше и потолще.

Я поднялся из-за стеллажа и включил фонарь.

Луч упал на него сбоку, на плечо, он не зажмурился, а медленно повернул голову.

Берг стоял на одном колене у фланца.

В левой руке плоский сверток в полиэтилене, с просвечивающим уголком брошюры в серой обложке. В правой гаечный ключ на семнадцать.

На палубе у его колена лежал второй сверток, поплотнее, размером с толстую книгу.

— Доктор Берг, — сказал я. — Какая неожиданность. У вас срочная работа в лаборатории?

Он не ответил.

Взгляд у него скользнул вбок мимо меня, к двери, назад, к кормовой переборке лаборатории, туда, где за узким проемом начинается коридор к румпельному отделению.

Я сделал шаг вперед.

— Положите на палубу оба пакета и ключ.

Берг очень медленно опустил ключ. А потом подхватил с палубы второй сверток, прижал оба к груди и бросился к кормовому проему.

Это овальный лаз с высоким комингсом, дюймов в восемнадцать от настила. Берг с ходу преодолел его боком, не сбавляя шага. Одно это одно уже много говорило о нем гораздо больше, чем весь вчерашний разговор. Так умеют двигаться люди и вправду ходившие по морю двадцать лет.

Я рванулся следом и потерял на этом препятствии пару мгновений. Зацепился носком и чуть не растянулся на палубе коридора.

Мы очутились в коротком коридорчике с трубами по подволоку, потом поворот и следом вертикальный трап вниз.

Фонарь Берга мелькнул на повороте и пропал. Я остановился на пару секунд, чтобы подумать, куда он бежит.

Впереди по этому пути румпельное отделение. Самая корма судна, ниже ватерлинии, отсек с рулевой машиной. Выход оттуда только один, обратно, через этот же трап.

Для Берга это тупик, туда нет смысла соваться. Кроме одного случая.

В румпельном отделении на судах такого класса стоит труба для сброса аварийного буя, короткая наклонная шахта, уходящая наружу выше ватерлинии, с крышкой на кремальере и с пробкой внутри. Буй скидывают, когда судно тонет, он всплывает с автономным передатчиком.

Мешок в непромокаемой оболочке, привязанный к бую, всплывет вместе с ним. В девяноста милях от берега, когда еще штормит, ночью найти буй в море сможет только тот, кто знает его частоту и идет следом за ним.

Я побежал вниз по трапу.

Три марша. С каждым шагом воздух густел, пахло горячим маслом от рулевой машины, ржавчиной и сыростью, становилось теплее. Звуки снаружи исчезли.

Вместо них пришли другие. Тяжелый удар волны в корму, отдающий по всему корпусу, скрип и глухое чмоканье воды где-то под настилом.

Корма в шторм ходит больше всего. На носу качка идет вверх-вниз, а тут судно поворачивается вокруг себя, застрявший тут человек мотается в стороны на несколько футов за раз.

Внизу горела одна дежурная лампа в проволочной сетке, у самого трапа.

Румпельное отделение оказалось выше, чем я ожидал, футов десять под подволоком и почти целиком обито железом. По центру баллер руля, толстенный вертикальный вал, уходящий вниз через сальник в палубу.

От него в обе стороны шел румпель, стальная балка футов семи длиной, к нему с двух сторон подходят гидравлические цилиндры на станинах.

Судно дрейфовало, руль в такой обстановке ходит туда-сюда сам, от волны. Румпель медленно, с гулом, шел вправо, останавливался, потом так же медленно шел влево. При каждом ходе цилиндры выдвигались и втягивались, по стальным балкам проносился низкий звук, похожий на стон.

Над головой вдоль подволока шли трубопроводы гидравлики. Толстые, дюйма в полтора, в скобах через каждые три фута. По ним ходит масло под давлением в тысячу с лишним фунтов на квадратный дюйм.

Настил залит водой. Не по щиколотку, но дюйма на два, вода эта ходила от борта к борту вместе с судном, с плеском, унося за собой какой-то мусор и обрывок ветоши.

Берга я увидел сразу.

Он стоял у левого борта, у трубы буя. Крышка уже отдраена и откинута вниз, он одной рукой запихивал внутрь оба свертка, а другой держался за скобу.

— Берг.

Он обернулся.

В правой руке у него мелькнул револьвер. Короткоствольный, без курка, с закрытой рамкой, такие носят в кармане, можно достать одним движением, не цепляя за одежду.

Он выстрелил сразу, не целясь.

Звук в замкнутом железном пространстве ударил так, что у меня мгновенно заложило уши. Я не услышал второго выстрела, а только увидел вспышку.

Первая пуля прошла мимо. Вторая попала в станину цилиндра в трех футах от меня, взвизгнула и ушла рикошетом вверх, к подволоку, оттуда еще раз вниз, в воду, шлепнув где-то у противоположного борта.

Я упал за баллер руля. Это оказалась единственная надежная защита во всем отсеке, сплошной стальной вал восемнадцати дюймов в диаметре. Все остальное здесь тонкое либо опасное.

Я вытянул свой револьвер из кобуры, но стрелять не стал.

Над головой, в трех футах, шли трубы гидравлики. Позади них борт, за ним вода, мы в девяноста милях от берега, на судне которое давно уже не на ходу.

Если пуля попадет в магистраль, весь отсек за полминуты заполнится масляным туманом под давлением. Затем, при первом же замыкании, здесь будет нечем дышать.

Если пуля попадет в борт ниже ватерлинии, будет еще хуже. Кроме того, мне требовались бумаги, похищенные Бергом не поврежденными водой или его кровью.

Берг выстрелил третий раз, в баллер. Пуля ударила в сталь, по валу прошел звон, отдавшийся в зубах.

Потом я услышал скрежет, он снова взялся за трубу буя. Румпель в этот момент пошел вправо.

Я выжидал.

Есть вещи, которые можно выучишься даже если находишься на корабле всего за один день. Первая из них то что любой человек в качку забывший о ней, думающий об этом, всегда на долю секунды становится уязвимым перед воздействием гравитации.

Судно поднялось на волне, замерло наверху, затем корму повело влево.

У левого борта, на кронштейне под скобой, висел аварийный плавучий якорь, брезентовый конус, свернутый и обтянутый, с железным обручем по горловине и бухтой троса, вложенной внутрь. Весит такой пакет фунтов семьдесят, висит в двух шагах от трубы буя.

От баллера до кронштейна четыре шага.

Я начал действовать на третьем счете, когда палуба заваливалась в сторону противника, он переступил с ноги на ногу, восстанавливая равновесие.

Два шага я прошел по воде, на третьем взялся за скобу, а шагнув четвертый раз, сбросил якорь с кронштейна. Семьдесят фунтов брезента с железным обручем сами упали вниз по наклонной палубе, без моего участия. Они просто поехали в ту сторону, куда валилось судно.

Берг обернулся на звук и успел поднять руку.

Обруч ударил его сбоку по бедру и по колену. Он сложился, потерял опору и упал в воду на настил, спиной к борту. Револьвер вылетел у него из руки и уехал куда-то к комингсу.

Я прыгнул сверху.

Он оказался жилистым и дрался как человек, упражнявшийся не только в спортзале. Не бил кулаком, а хватал, тянул к себе и лупил коленом и локтем.

Первым делом он попытался дотянуться до моего горла, затем хотел оттолкнуться от станины ногами и сбросить меня в сторону, вниз по крену.

Вода на настиле мешала нам обоим. В ней невозможно найти надежную опору. Ладонь и колено повело, все скользило.

Я поймал его правое запястье, завел вверх и влево, прижал предплечьем горло к станине цилиндра.

Он двинул меня коленом в бедро, я принял удар на мышцу и перенес вес. Тогда он потянулся левой рукой вбок, в воду, куда упал револьвер.

Я перехватил эту руку у локтя и вывернул, он наконец перестал сопротивляться. Наручники я застегнул, стоя на нем коленом. С первой попытки не удалось, сначала браслет не защелкнулся, потому что рука мокрая и скользила.

Потом сел рядом на настил, привалившись к станине, с полминуты просто старался отдышаться. В ушах стоял звон, сквозь этот звук слышалось, как ходит румпель и плещется вода.

Свертки я вынул из трубы буя.

Верхний плоский, в двойном полиэтилене, заклеенный по краю лентой. Внутри лежала брошюра ключевых документов на август, в серой обложке, с пломбой на шнурке, аккуратно срезанной.

Второй, потолще, это печатающее устройство в штатном чехле.

Ни тот, ни другой не намок. Пирс спустился через четыре минуты, с двумя сопровождающими и с фонарями. Все слышали стрельбу на судне, включая тех, кто стоял на баке.

Он посмотрел на Берга, откинутую крышку трубы буя и на свертки у меня в руках. Потом наклонился, поднял из воды револьвер, откинул барабан и пересчитал гильзы.

— Три отстрелянных, — сказал он. — Два осталось.

— Знаю, я считал.

— А вы почему не стреляли?

Я показал стволом фонаря вверх, на трубопроводы под подволоком.

Пирс посмотрел, подумал секунду и больше вопросов не задавал.

Двое матросов вывели Берга наверх и поместили в кладовую рядом с лазаретом, единственное запирающееся помещение на судне, откуда некуда выйти. Дверь заперли и поставили двоих в карауле.

За все это время он не сказал ни слова, только одну фразу, уже в коридоре.

— Я верну инструменты, — сказал он Кейсу, попавшемуся нам навстречу. — Ключ остался в лаборатории.

Кейс отвернулся. Вскоре подошел буксир, мы приняли его конец в четыре пятьдесят.

Я вышел на бак, когда все уже закончилось, постоял там, глядя, как трос выходит из воды и снова уходит туда, натягиваясь и провисая в такт волне. Впереди, в полумиле, виднелись огни буксира, тащившего нас за собой.

Рассвело в начале шестого. Солнце не видно, просто серая мгла сделалась чуть светлее. Стало видно, что волна уже не такая высокая.

В Портленд мы пришли в пятом часу дня.

Судно поставили к причалу военно-морской базы. На причале уже стояли машины. Береговая охрана, следственная служба флота, две без опознавательных знаков.

Двое сотрудников Береговой охраны сначала свели Берга по трапу. Он шел выпрямившись и глядя перед собой. На берегу ни разу не обернулся на судно.

Брошюру и печатающее устройство я передал Пирсу под опись, в двух экземплярах, прямо на причале, на капоте машины. Он расписался, оторвал мой экземпляр расписки и подал мне.

— Митчелл, дальше мы уже сами. — Он сложил папку. — Показания будете давать в Вашингтоне, вас вызовут повесткой. Недели через три, не раньше.

— Понял.

— И вот еще. — Пирс помолчал. — Спасибо вам.

Самолет на Вашингтон уходил в девять вечера. До девяти оставалось четыре часа, и я провел их в зале ожидания портлендского аэропорта, где пахло мокрой шерстью и жареным луком, а за стеклом садилось тусклое солнце, первое за трое суток.

Из автомата в углу зала я позвонил домой. Николь оказалась на месте и сняла трубку на втором гудке.

Разговор вышел короткий. Она спросила, цел ли я. Я ответил, что все хорошо, буду ночью.

Потом я купил в киоске стаканчик кофе и сел у окна. Медленно выпил, прихлебывая и пошел к выходу на посадку.