Рейс до Вашингтона идет час двадцать, с одной посадкой в Бостоне.

Самолет попался старый, узкий, с тремя креслами в ряд и с потертыми подлокотниками. Салон заполнился едва наполовину, состоял из людей, летевших в понедельник в столицу по казенной надобности, портфели на коленях, галстуки ослаблены, разговоров нет.

Я взял место у окна и первые сорок минут смотрел, как под крылом уходит назад побережье, изрезанный берег с бухтами, потом залив, сплошная темнота.

Стюардесса прошла с тележкой. Кофе, апельсиновый сок, соленый арахис в пакетиках.

— Газеты есть?

— Есть вечерний выпуск, сэр. Остался один.

Она достала его из кармана на переборке и подала «Бостон глоб», сложенный вчетверо, мятый, с кофейным кольцом на первой полосе. Кто-то читал его до меня и, судя по состоянию сгибов, читал внимательно.

Первая полоса шла про пленки. Судья требует передать их, адвокаты президента подали возражение, слушание назначено на конец месяца. Все то же, что я читал в поезде из Филадельфии две недели назад, только с новыми фамилиями юристов.

Вторую и третью страницы я пролистал не задерживаясь. Забастовка на верфи. Цены на говядину. Прогноз по осеннему сезону.

Отдел местных новостей идет в таких газетах на седьмой-восьмой полосе, в конце, узкими колонками, читают его обычно по диагонали.

Заметка внизу третьей колонки, в две с половиной дюймовые строчки.

Питтсбург. В районе Стрип-дистрикт, в понедельник утром, найден мертвым служащий одного из федеральных ведомств. Полиция округа Аллегейни ведет расследование.

Обстоятельства смерти в сообщении названы необычными. Имя погибшего не раскрывается до уведомления родственников. Представитель полиции от дальнейших комментариев отказался.

Я прочел ее дважды и отложил газету на колено.

Заметка сама по себе не значила ничего. В стране двести миллионов человек, в Питтсбурге полмиллиона, люди в нем умирают каждый день, в том числе служащие федеральных ведомств.

Смущали формулировки.

«Необычные обстоятельства» в газетном языке означают одно из двух: тело нашли там, где тела обычно не находят либо нашли его в таком виде, что репортеру не дали описать. И то и другое пишут тогда, когда полиция сама еще не решила, что говорить.

А «от дальнейших комментариев отказался» значит, что репортер и получил отказ по каждому пункту, включая ведомство. Ведомство назвали бы. Оно не тайна и родственников не касается.

Значит, оно не было названо.

Я сложил газету и убрал в карман кресла перед собой, потом передумал и достал обратно.

За окном пошли огни, россыпями и полосами, длинными прямыми линиями шоссе. Самолет начал снижаться, и по салону прошел сигнал пристегнуть ремни.

В аэропорту Нэшнл я вышел из самолета в десять сорок вечера.

Зал прилета в этот час почти пуст. Работают два киоска, кафетерий закрыт, уборщик возит машину по полу между рядами кресел. У выхода стоят телефонные будки, восемь штук в ряд, с деревянными створками и полками для справочников.

Я собирался ехать домой. Но сначала я поставил сумку на пол, зашел в крайнюю будку и закрыл за собой дверь.

Десять центов, на коммутаторе отдела сняли на четвертом гудке.

— Дежурный по отделу, агент Малвейни.

— Митчелл. Только что с рейса.

— С возвращением. — Голос у Малвейни был сонный. — Вам тут стопка сообщений с пятницы.

— Потом. У меня один срочный вопрос.

— Слушаю.

— За выходные по округу или по смежным ведомствам ничего не проходило по Питтсбургу? Смерть федерального служащего.

В трубке помолчали.

— Проходило, — сказал Малвейни другим тоном. — Сегодня днем. Оповещение из питтсбургского отделения, разослано по кругу. Погибший из казначейства.

— Фамилия?

— Секунду.

Я слышал, как он листает подшивку.

За стеклом будки уборщик прошел со своей машиной мимо и скрылся за колонной.

— Есть, — сказал Малвейни. — Дональд Р. Сеймур, двадцать шесть лет, младший служащий отдела расследований, питтсбургское бюро казначейства. Найден в понедельник утром. Помечено как подозрительная смерть, расследование ведет полиция округа.

— Обстоятельства?

— В оповещении их нет. — Он помолчал. — Митчелл, тут стоит пометка, мне она не нравится.

— Какая?

— «Просьба уведомить о любых контактах погибшего с сотрудниками Бюро за последние девяносто дней». — Малвейни выдохнул в трубку. — Такое пишут, когда подозревают, что человека убили по работе.

Я стоял в будке и смотрел на телефонную книгу на полке.

— Малвейни, скажите еще кое-что. Найдите мне телефон Артура Ленца, казначейство, Вашингтон. Домашний.

— Это не по адресной книге, а через их дежурного.

— Найдите.

Он нашел за четыре минуты.

Домой я приехал около полуночи. В окне кухни горел свет. Николь не спала, сидела за столом в халате, с чашкой, перед ней лежала раскрытая папка со служебными бумагами. На плите стояла кастрюля.

Кассия подошла первой, Брут поднял голову и хлопнул хвостом по полу.

— Привет, милый, — сказала Николь.

Она встала, обняла меня и не сразу отпустила.

— От тебя пахнет соляркой.

— Три дня болтался в море.

— Ты будешь ужинать?

— Через десять минут. Мне надо позвонить.

Она посмотрела мне в лицо и больше ничего не спросила. Только унесла папку со стола и ушла наверх, оставив меня одного.

Телефон висит в коридоре, у лестницы.

Ленц снял трубку сразу, с первого гудка, и по этому одному стало ясно, что он уже давно сидит рядом с аппаратом.

— Ленц слушает.

— Артур, это Митчелл.

Он долго молчал.

— Вы вернулись, — сказал он наконец.

— Час назад. Я звоню спросить про Сеймура.

Он не спросил, откуда я знаю. Не спросил, кто мне сказал. Просто помолчал еще несколько секунд.

— Донни работал у меня два года, — сказал Ленц. — Пришел после университета. Дотошный мальчик, из тех, кого приходится отправлять домой в восемь вечера, иначе они сидят до десяти.

— Он занимался запросами по банку?

— Он занимался всеми моими запросами. — Голос у Ленца был без эмоций, но видно, как ему это дается. — В том числе перепиской по счету в Нассау. Переписка велась через юридический отдел казначейства и через государственный департамент, процедура долгая. Ответ ожидался в конце месяца.

— Почему Питтсбург?

— Потому что он оттуда родом. — Ленц кашлянул. — Уехал в пятницу вечером, на выходные, к матери. Должен был вернуться в понедельник утренним поездом.

Я стоял в темном коридоре и смотрел на светлый прямоугольник кухонной двери.

— Вам известны обстоятельства его смерти?

— Отчасти. — Он помолчал. — Мне звонили из нашего питтсбургского бюро в четыре часа дня. Тело нашли в переулке, в складском районе, в полутора милях от дома матери. При нем осталось все бумажник, часы, деньги, около сорока долларов наличными. Ничего не взято.

— Причина смерти?

— Полиция пока не говорит. — Ленц выдохнул в трубку. — Но человек, звонивший мне, сказал одну вещь, которую я не могу выкинуть из головы. Он сказал, что вскрытие назначили на завтра и что судебный врач отказался называть предварительную причину. Отказался. Это делают в двух случаях, когда причин несколько или когда картина не сходится ни с чем очевидным.

Наверху скрипнула половица, Николь прошла из ванной в спальню.

— Митчелл, — сказал Ленц. — Я всю ночь сижу тут и перебираю совпадения.

— Скажите что у вас получилось?

— Запрос по заводу в Филадельфии я отправил четырнадцатого. Готовил его Донни. Переписку по счету в Нассау вел он же, и последнее письмо ушло в среду. В пятницу он уехал. В понедельник его нашли. — Ленц замолчал. — Это цепь. Я вижу цепь. Я сорок лет вижу цепи в чужих бумагах и эту вижу тоже.

— Но есть что-то еще?

— Я знаю цену такому чутью. — Он произнес это уже жестче. — Двадцать шесть лет, ночь, складской район, переулок в полутора милях от дома. Молодой человек, вернувшийся в родной город на выходные, вполне мог оказаться там по сотне причин, половина этих причин не имеет к работе никакого отношения. Если я завтра приду к начальству и скажу, что моего клерка убрали из-за юридической конторы на Коннектикут-авеню, мне зададут вопрос, чем я это докажу. И ответить мне будет нечем.

Я перехватил трубку в другую руку.

— Артур, какие бумаги он держал у себя?

— Рабочие копии. — Ленц ответил без запинки, значит, уже проверял. — Оригиналы у меня в сейфе, они на месте, я смотрел вчера и сегодня. У него в столе лежали черновики запросов, реестр исходящих и переписка с юридическим отделом.

— Стол в порядке?

Долгое молчание.

— Стол цел, — сказал Ленц. — Я был в кабинете в семь вечера. Все заперто, следов нет. — Он помедлил. — Но я не могу сказать вам, что в нем лежало в пятницу вечером, потому что в пятницу я его не открывал.

— Откройте завтра и сверьте с реестром. Позиция за позицией.

— Вы думаете, я только вчера появился на свет?

— И еще одно. Запрос по заводу отправлен от казначейства, без моей фамилии. Так?

— Верно.

— А фамилия Сеймура там фигурирует?

Тишина в трубке продлилась секунд десять.

— Да, — сказал Ленц очень тихо. — В графе исполнителя. Так положено оформлять.

Где-то далеко на линии щелкнуло, и коротко прошел чужой разговор, две женщины, обрывок фразы про воскресенье и тут же пропал. Обычное дело на междугородных соединениях, но я поймал себя на том, что жду продолжения.

— Артур. Дальше по этому телефону.

— Понял.

— Завтра в восемь тридцать. Не у вас в кабинете и не у меня. Сквер напротив вашего здания, скамейка у Гамильтона.

— Я приду.

— Из дома завтра выходите не один. Попросите соседа подвезти или возьмите такси от стоянки, а не с улицы. — Я помолчал. — Возможно, это лишнее.

— Возможно, — сказал Ленц. — Но за сорок лет у меня такое не в первый раз.

Он положил трубку первым.

Я постоял в коридоре еще с минуту, потом пошел на кухню, снял с плиты кастрюлю и поставил на конфорку огонь.

За окном, во дворе, зажегся фонарь на реле, прошла кошка или ветер качнул ветку, постоял желтым пятном на гравии и через сорок секунд погас сам.

Ленца я встретил в восемь тридцать, как договаривались.

Сквер напротив здания казначейства в этот час почти пуст. Гамильтон стоит на своем постаменте спиной к улице, у ног его валяются мокрые листья. На скамейке с северной стороны утром никто не садится, потому что туда не попадает солнце.

Ленц пришел на четыре минуты раньше меня и уже сидел, держа портфель на коленях обеими руками. Ночь он провел плохо, это читалось по лицу.

Разговор занял двадцать минут.

Стол Сеймура он вскрыл в семь утра, при двух свидетелях из своего отдела, сверил содержимое с реестром исходящих, позиция за позицией. Все совпало. Черновики на месте, переписка с юридическим отделом на месте, реестр не тронут.

— И это хуже всего, — сказал Ленц. — Если бы пропала папка, у меня появилось бы основание. А так у меня ничего.

Вскрытие назначили на одиннадцать. Он обещал позвонить мне из автомата, как только узнает результат, и записал номер, по которому меня искать.

Расстались мы без рукопожатия, он просто поднялся, кивнул и пошел через сквер к своему подъезду. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за колоннами.

До Пенсильвания-авеню я доехал к девяти.

Отчет по судну я писал накануне в самолете, на коленях, утром отдал Дороти перепечатать набело. Она забрала листы, посмотрела на мой почерк и сказала, что за такое в школе ставили двойку.

Пока она печатала, я сидел у себя и разбирал стопку сообщений, накопившихся за неделю.

Три звонка из транспортной полиции по делу Кинцеля, все с одной просьбой прислать копию рапорта. Повестка на дачу показаний по «Кэрригану», уже пришедшая, с датой на конец сентября. Записка от Дэйва Паркера: «Вернешься, зайди, есть разговор». Счет из химчистки, попавший в стопку по ошибке.

Ничего из Филадельфии. Ничего от Мозли с К-стрит.

В десять я пошел к Томпсону. Босс принял сразу.

Кабинет за неделю не изменился, только шторы теперь стояли раздвинутыми, стройку за окном довели до той стадии, когда леса сняли, и он, видимо, решил, что смотреть снова можно.

— Садитесь. — Он подвинул ко мне лист. — Отчет по судну прочитал в черновике. Вопросов два, оба технические, отметил на полях. Исправьте и сдавайте.

Я взял лист.

— И еще. — Томпсон снял очки. — Флот прислал бумагу. Благодарность, вторая за месяц. Директор их подшивает.

— Приятно.

— Да, конечно. — Он положил очки на стол. — Говори, зачем пришел. У тебя лицо человека, готовящегося просить.

Я рассказал ему про Сеймура. Потом сказал главное.

— Сэр, я прошу открыть дело. По Реестру. Одно дело, со сведением всех эпизодов: Рурк, Корвин, склад у Анакостии, показания Гейла и Дьюитта, финансовая линия Ленца и теперь Сеймур. И прошу поставить меня ведущим следователем.

Томпсон выслушал до конца, ни разу не перебивая. Потом откинулся на стуле.

— Дело уже есть, — сказал он.

Я не сразу понял.

— В каком смысле есть?

— В прямом. — Он выдвинул нижний ящик стола, достал тонкую папку и положил перед собой, не открывая. — Дело по эпизодам с ритуальной символикой открыто одиннадцатого августа. Сведены Корвин, склад у Анакостии, два эпизода семьдесят второго года из Мэриленда и материалы по Форресту. Номер присвоен, следственная группа сформирована.

За окном на стройке завели компрессор.

— Кем сформирована?

— Отделом по особо тяжким. Не нашим.

— Ведущий следователь уже назначен?

Томпсон посмотрел на меня.

— Специальный агент Реймонд Локхарт. Двенадцать лет в Бюро, до того полиция Чикаго, отдел убийств. Специализация преступления с элементами обрядности и убийства, связанные с организованными структурами. Человек, судя по личному делу, толковый.

Я сидел и смотрел на папку.

— Когда это решилось?

— Уже давно.

— Меня не спросили.

— Да уж, извините, как-то обошлись без твоего ценного мнения, — согласился Томпсон.

— Сэр, я три месяца собирал этот материал. Гейла вербовал я. Дьюитта взяли по моей наводке. Финансовую линию к Ленцу привел тоже я. Половина того, что лежит в этой папке, собрана мной лично и в нерабочее время.

— Знаю.

— Тогда объясните.

Томпсон вынул из жилетного кармана часы, посмотрел на них без всякой надобности и убрал обратно. Он делает так, когда тянет время.

— Объясню, но тебе не понравится. — Он подался вперед и положил руки на папку. — Решение принято не в нашем отделе и не мной. Мне его сообщили в тот же день, я возражал. Возражал письменно, у меня есть копия записки в деле.

— И что в итоге?

— Я получил ответ, что назначение целесообразно. — Томпсон произнес это слово с расстановкой. — Мотивировка такая. По линии Реестра проходят эпизоды, в которых вы фигурируете лично, перестрелка в Озарке, нападение на конвой с Гейлом, наблюдение за вашим домом. Плюс дисциплинарное слушание в семьдесят втором, по итогам которого вы получили перевод.

— Слушание закрыто. Перевод переквалифицирован в операцию под прикрытием.

— Переквалифицирован задним числом, — сказал Томпсон. — По бумагам это выглядит именно так. Но человек, знающий твое дело и незнакомый с тобой лично, видит следующее, что агент, однажды уже ошибившийся по этой теме и получивший за это взыскание, теперь просит поставить его во главе расследования, где половина потерпевших его знакомые, а один из фигурантов ходил вокруг его дома

— И какой отсюда следует вывод?

— Вывод, во главе должен стоять человек без личной истории. — Томпсон пожал плечами. — Формально это правильно. Я на их месте написал бы то же самое.

— А по существу?

— По существу это делает тебя связанным по рукам, и тот, кто принимал решение, мог этого хотеть. — Он посмотрел мне в глаза. — Или не хотеть. Различить нельзя, а гадать вслух я не буду.

Компрессор за окном остановился, в кабинете стало слышно, как жужжит лампа под потолком.

— Какая роль у меня?

Томпсон открыл папку и нашел нужную страницу.

— Привлеченный консультант по имеющимся материалам. — Он прочел это ровным голосом, как читают вслух чужой текст. — Обязанности: передача собранных материалов ведущему агенту, консультации по запросу, участие в следственных действиях по приглашению.

— Вот как. То есть я не имею права ни допрашивать, ни запрашивать, ни выезжать без его санкции?

— Я тебя поздравляю с назначением.

Я встал и отошел к окну.

Внизу, во дворе, двое рабочих грузили в кузов обрезки арматуры и перекидывались короткими фразами, слов не разобрать.

— Сэр, а Сеймур?

— Его в этой папке нет, — сказал Томпсон за спиной. — Он погиб вчера, дело ведет полиция округа Аллегейни. Чтобы Сеймур попал сюда, кто-то должен показать связь между смертью клерка казначейства в питтсбургском переулке и эпизодами с ритуальной символикой в округе Колумбия. Пока такой связи нет, никто ее не ищет.

Я повернулся.

— Я ее найду.

— Митчелл. — Томпсон закрыл папку. — Сядь.

Я послушался.

— Слушай внимательно, повторять не стану. — Он говорил тихо. — Я подписал тебе роль консультанта, потому что альтернатива была отстранить тебя от дела полностью. Это я и предотвратил, потратив на это две недели и один разговор, о котором тебе знать не надо. Консультант имеет доступ к делу. Полностью отстраненный не имеет ничего.

Он помолчал.

— Локхарт вскоре прилетает из Чикаго в. Тебя вызовут для передачи материалов. Приходи, передай ему все что он захочет и будешь работать с ним так, как работал бы с любым коллегой. Без вот этого твоего кислого лица.

— Какого такого лица?

— Такого с которым ты сейчас сидишь тут, будто выпил лимонный сок — ответил Томпсон. — Человеку, приехавшему в другой город на чужое дело, не нужен консультант, считающий его самозванцем. Будешь так себя вести, он закроет тебе доступ к делу насовсем.

Я молчал.

— И последнее. — Томпсон придвинул папку обратно в ящик. — Если ты в ближайший месяц отправишь хоть один запрос по этой теме через свою голову, мимо Локхарта и это всплывет, я тебя не прикрою. Не потому что не захочу. Потому что мне будет нечем.

— Понял, сэр.

— Черта с два ты понял. — Он задвинул ящик. — Но, может быть, скоро поймешь.