Пирс стоял у двери в кают-компанию с кружкой в руке. Кофе в кружке не убавилось за все время, что я ходил вниз.

— Отойдем, — предложил я.

Мы вышли в коридор и встали у переборки под лампой. За стеной, в кают-компании, гудели голоса и звякала посуда, кок начал вторую раздачу блюд.

Я рассказал ему про лаз. Пирс выслушал, ни разу не перебив.

Потом поставил кружку на комингс, достал сигареты, посмотрел на надпись «Не курить» над дверью и убрал пачку обратно.

— Значит, ублюдок никуда не ушел, — сказал он.

— Ему некуда уходить. Мы в девяноста милях от берега.

— Я думал, он прячется на палубе. Всю дорогу от Брансуика думал, как мы будем шарить по трюмам и цепным ящикам. — Пирс потер лицо ладонями. — А он сидел и пил воду из аварийного запаса вместе со всеми.

— И стучал в дверь. Возможно, громче остальных.

В кают-компанию мы вернулись порознь, с разницей в полминуты, договорились не входить вместе, чтобы люди за столом не начали гадать, о чем мы говорили в коридоре.

Начали опрашивать дальше, но уже иначе. До этого я спрашивал всех об одном и том же и записывал все ответы. Теперь я спрашивал о другом.

Ходили ли вы в загранрейсы и под каким флагом? Работали ли когда-нибудь на судах чужой приписки? Умеете ли вы обращаться с рацией?

Первые двадцать человек отсеялись за час с небольшим, с ними было легко.

Палубная команда «Кэрригана» американцы, почти все из Мэна и Массачусетса, половина ходит на судах компании по десять-пятнадцать лет. Загранрейсы у них есть, но вахтенные, без чужих экипажей.

Про радио они знают только то, что рация висит на мостике, ею занимается Крамли. Про смазку для глубоководной техники вообще никто не слышал.

Матрос первого класса по фамилии Пелтье, с совершенно круглой головой, лет сорока, на вопрос о подстройке контура посмотрел на меня так, будто я спросил у него структуру ДНК.

— Мистер, — сказал он, — я в радио понимаю только чтобы найти радиостанцию по бейсболу на своем приемнике в каюте. И то через раз.

С машинной командой вышло точно также. Эти про смазку знали, но по-своему.

Гэннон, сидевший рядом со мной все время опроса своих людей, подтверждал или обрывал.

— Мотористы работают с тем, что имеется в кладовой, — сказал он, когда вышел последний. — Солидол, графитовый порошок, сальниковая набивка, турбинное масло. Глубоководного у меня в машине нет. Мне его в жизни никто не даст.

— А научная группа?

— Научная группа? — Гэннон хмыкнул. — У них все свое, они над ним трясутся. У нас в прошлом рейсе моторист попросил у них тюбик, сальник прихватить на переносном насосе. Так они полчаса выясняли, по какой статье списывать.

Пирс отдельно и параллельно опросил флотскую группу четверых связистов. Двое из них умели то, что описал Крамли, ловить настройку по слуху и знать, как действовать при возникновении ионосферного эха. Каждого он держал минут сорок и задавал вопросы сам, в эту сферу я не лез по договоренности.

Вышел он в начале шестого.

— По моим все передвижения по времени сходятся, — коротко сообщил он. — Двое сидели в кубрике вдвоем всю ночь и подтверждают это. Третий находился с Крамли на приеме до трех тридцати, Крамли подтверждает. Четвертый спал в лазарете с морской болезнью, санитар видел его дважды.

— Надо проверить их показания.

— Я это сделаю отдельно, на берегу, по полной процедуре. Уже не сегодня. — Он сел напротив меня на скамью. — Остается научная группа. Одиннадцать человек.

Пирс посмотрел на мой список и постучал по нему пальцем. — Как назвал их Гэннон?

— Круглоголовые.

Руководителя научной программы звали Хоффман. Лет пятидесяти пяти, седой, в очках с толстыми стеклами, в шерстяной рубашке и в жилете с карманами. Я попросил прийти его отдельно и принести с собой ведомость по оборудованию.

Он принес папку с завязками и журнал в клеенчатой обложке.

— Мне нужно понять простую вещь, доктор Хоффман. У вас есть смазка для глубоководных узлов на борту?

— Есть. — Он открыл ведомость, провел пальцем. — Четыре ящика, по двадцать тюбиков. Хранится в лаборатории, в шкафу.

— Шкаф на замке?

— Конечно. — Он помолчал. — Ключ у меня и у техника. Но, мистер Митчелл, будем говорить честно, лаборатория открыта весь рейс, шкаф открывают по десять раз на дню, запирают его вечером, когда вспомнят.

— Кто из ваших людей работает с этой смазкой?

Хоффман снял очки и начал протирать их полой жилета, движение, во время которого человек старается выиграть время, чтобы подумать.

— Давайте по порядку. У нас одиннадцать человек. — Он надел очки обратно и начал загибать пальцы. — Пятеро это камеральная часть. Сидят с расчетами, с картами, с лентами эхолота. Они к железу вообще не прикасаются, у них другая работа. Двое из них, кстати, женщины, обе лаборантки при вычислениях.

— Остается еще шесть.

— Да точно. — Хоффман взял мой блокнот, повернул к себе и стал писать четким мелким почерком. — Техник по обслуживанию аппаратуры, Кейс. Двое механиков, обслуживают лебедку и кабельную вьюшку Донован и Райт. Оператор зонда, Мерфи. Эти четверо смазывают все подряд, у них руки уже привыкли к этому.

— А кто пятый?

— Лаборант, Уилкокс. Мальчишка, первый рейс, но он у Кейса на подхвате и таскает тюбики.

— И кто шестой?

Хоффман поставил точку и поднял голову.

— А это доктор Берг.

Я посмотрел в список. Берг Эрик, океанограф. В графе о найме указан институт в Вудс-Холе, по контракту.

— Он-то здесь откуда? Океанограф это кабинетная должность.

— Обычно да. — Хоффман сложил руки на столе. — Но глубоководный зонд в этом рейсе это его программа. Он ее писал, выбивал финансирование и лично проверял герметизацию корпуса перед каждым спуском. Не доверял никому. Сам ходил на палубу, осматривал вводы, протирал уплотнения и закладывал смазку. Мы с ним из-за этого спорили, я говорил, что у нас для этого есть Кейс. Он отвечал, что корпус стоит сто восемьдесят тысяч долларов и он предпочитает потерять полчаса, нежели угробить оборудование.

— Часто он этим занимался?

— Перед каждым спуском. А в этом рейсе их было девять.

Опрос этой группы я начал в семь вечера и вел до полуночи, с перерывом на ужин.

Шторм к тому времени начал утихать. Ветер упал до двадцати пяти узлов, волны стали длиннее и ниже.

Качка сделалась ленивой и размашистой, но при этом от нее укачивало сильнее, чем от прежней резкой. В кают-компании кто-то опять раздавал таблетки от морской болезни, коробка ходила по столу из рук в руки.

Донована и Райта я опросил быстро за двадцать минут. Оба механики из Нью-Бедфорда, в загранрейсах ни разу не были, про радио тоже ничего не знают. Райт вдобавок всю ночь провел в лазарете рядом со связистом, их обоих одинаково скрутило, санитар подтвердил алиби.

Мерфи, оператор зонда, оказался ирландцем по происхождению, но американцем по паспорту. Родился в Нью-Джерси, флот срочной службы, потом институт. На вопрос про торговые суда чужой приписки посмотрел непонимающе.

Кейс, техник тридцати восьми лет, спокойный и обстоятельный. Прошел проверку года три назад по полной процедуре, работал на других судах программы. На вопрос о подстройке контура ответил честно:

— Я умею прозвонить его и заменить. А вот настраивать не смогу.

Лаборант Уилкокс двадцати трех лет вышел в первый рейс, лицо у него по-прежнему зеленого цвета. Я отпустил его через пять минут.

Берга я намеренно оставил напоследок. Человек, сидящий последним в очереди, к началу разговора обычно устает и начинает отвечать хуже, чем мог бы.

Берг вошел в четверть двенадцатого.

Сорока пяти лет, среднего роста, сухой, с коротко стриженными светлыми волосами и с обветренным до кирпичного цвета лицом. Так обычно случается не от лучей солнца, а от ветра, когда он воздействует годами. Свитер грубой вязки, брюки и мягкие туфли на резине.

Он сел напротив, положил руки на стол и стал ждать.

Сел он, я это отметил сразу, боком к столу и ногами по ходу качки, на самый край скамьи. Обычно это привычка людей, которым не надо держать центр тяжести слишком низко.

— Доктор Берг. Эрик Берг, верно?

— Верно.

— Какое у вас гражданство?

— Соединенные Штаты. С шестьдесят четвертого года. Я родился в Дании, в Ольборге.

Он ответил раньше, чем я спросил про место рождения.

— Где вы находились между тремя и четырьмя ночи?

— В своей каюте до трех сорока утра, — сказал он. — Койка у меня по правому борту, судно кренится на левый. Поэтому я упирался ногами в переборку и не спал. В три сорок объявили общий сбор, я оделся и вышел. В коридоре встретил Хоффмана и Кейса. Мы спускались в трюм втроем, примерно в середине очереди.

Он говорил спокойно и без пауз, называя время с точностью до пяти минут.

— Кто шел последним?

— Не видел. Внизу темно, все стояли спиной. — Он немного задумался. — Помню, что после меня спустились еще человек десять-двенадцать, судя по шуму на трапе. Дверь захлопнулась минуты через три после того, как прекратился шум.

Люди, отвечающие на вопросы подобного рода, обычно говорят «не знаю» или «я не видел». Он отвечал как человек, заранее продумавший свои ответы.

— Вы ходили в загранрейсы?

— Да. До шестьдесят четвертого на датских судах, потом на здешних, в научных поездках.

— В качестве кого вам приходилось ходить на датских рейсах?

— Матросом, потом вторым помощником. Я закончил мореходное училище в Ольборге и четыре года ходил в море, прежде чем поступать в университет. — Он чуть улыбнулся. — В Дании это обычная последовательность. У нас в семье все моряки.

Он сказал это сам, без нажима с моей стороны и раньше, чем я подвел разговор к связи.

— Вы умеете обращаться с радиотехникой?

— Только в объеме судового курса. Я стоял радиовахты на грузовых судах, тогда это входило в обязанности штурмана. — Он помолчал. — Но все это дела тридцатилетней давности, мистер Митчелл. С тех пор многое в этой сфере поменялось.

— Что делают, когда плывет сигнал на приеме?

— Смотря от чего он плывет.

— От эха.

— Ночью, на средних дистанциях, идет многолучевое распространение. — Берг ответил без запинки. — Раньше подкручивали настройку на слух, индикатор в такой ситуации бесполезен. Сейчас, полагаю, есть автоматика.

— Автоматики на этом судне нет.

— Значит, крутили на слух. — Он развел ладонями. — Я в радиорубке за весь рейс был всего два раза, всегда при капитане.

Я положил на стол блокнот и открыл его на странице с тремя мазками.

— Вам знакомо это?

Берг наклонился и посмотрел.

— Похоже на нашу смазку. Графитовая, на вазелиновой основе, для подводных уплотнений. — Он выпрямился. — Где вы ее взяли?

— В топливной цистерне.

Он снова помолчал. Потом покачал головой.

— Тогда понятно, почему двигатель сломался.

Я посмотрел на его руки. Они ровно лежали на столе, ладонями вниз.

Кисти широкие, пальцы короткие. На ладонях, у основания пальцев, мозоли. Не рабочие круглые, от инструмента, а вытянутые вдоль, поперечными валиками. Такие бывают после работы с тросом, когда его перебирают ладонями под нагрузкой.

Ногти чистые, коротко подстриженные. Под ногтями ничего. Ни масла, ни грязи, ни следа изоляции.

У человека, весь рейс закладывавшего смазку в уплотнения, за девять спусков просто обязана появиться серая кайма под ногтями, которую не отмыть ни мылом, ни растворителем. Я видел такую у Кейса, Донована и Мерфи, у всех троих.

У Берга руки выглядели так, будто их недавно хорошенько почистили щеткой.

— Вопросов больше нет, — сказал я. — Спасибо, доктор.

Он поднялся, подождал крена, шагнул в промежутке и обернулся у двери.

— Мистер Митчелл. Долго нас тут продержат?

— До буксира. Сутки, может, двое.

— Я спрашиваю потому, что у меня в лаборатории стоит зонд с открытым корпусом. — Берг говорил невозмутимо. — Если качка усилится, его сорвет с креплений. Я хотел бы получить разрешение спуститься туда и закрепить его.

— Это можно будет сделать завтра. С сопровождающим.

— Хорошо, — повторил он. — Разумеется.

Затем вышел.

Я закрыл блокнот и посидел с минуту, глядя на задраенный иллюминатор напротив.

За весь разговор он ни разу не сбился и не задумался над ответом. Люди так не разговаривают. Даже невиновные.

А еще он попросился в трюм.

Пирс ждал меня в коридоре.

— Ну, как прошло?

— Пока ничего, — сказал я. — Завтра продолжу.

— Вы оставили кого-нибудь в списке?

— Пока что всех шестерых.

Пирс посмотрел на меня, по лицу его я понял, что он мне не поверил. Но переспрашивать не стал.

Лабораторию я осмотрел через полчаса после того, как Берг ушел спать.

Она находилась в бывшем трюмном отсеке, переоборудованном под палубой юта. Низкий подволок, лампы в решетчатых плафонах, столы вдоль бортов, привинченные наглухо, стеллажи с ящиками, стянутыми штормовыми ремнями.

По центру рельс с талью, по нему внутрь затаскивали груз, тот самый который поднимали лебедкой с кормы.

Со мной пошел техник Кейс. Я поднял его с койки и попросил показать хозяйство, объяснив необходимостью осмотреть все помещения подряд.

Зонд стоял в кормовой части лаборатории, в раме из стальных уголков, притянутый к палубе четырьмя талрепами. Корпус представлял из себя цилиндр футов четырех длиной и около двадцати дюймов в диаметре.

Титановый, матово-серый, с фланцем на торце. Фланец затягивался двенадцатью болтами по кругу, под ним резиновое кольцо в канавке.

Все двенадцать болтов стояли на месте.

— Доктор Берг сказал мне, что корпус открыт, — заметил я.

Кейс посмотрел на зонд, потом на меня.

— Он закрыт. — Он подошел и подергал за раму. — И его не надо крепить, он и так сидит как влитой.

— Давно он закрыт?

— Со вчерашнего дня. — Кейс подумал, прежде чем продолжить. — Позавчера мы поднимали зонд с девятого спуска, вечером доктор Берг разбирал вводы. Я ушел на ужин, вернулся, а уже все собрано и затянуто.

Я присел на корточки и осветил фланец фонарем сбоку, под низким углом.

Наружу из-под кольца на стыке выступал валик смазки. Темно-серый, вязкий, выдавленный равномерно по всей окружности. Пасту распределили по всему равномерно, чтобы затянуть фланец по свежему слою.

Пыль на нем еще не осела, поверхность слегка поблескивала. Головки болтов, вот что оказалось важнее.

На десяти из двенадцати краска по граням стояла нетронутой. На двух соседних, в нижней части фланца, краска сорвана ключом. Царапины свежие, на кромке грани блестел металл без всякой пленки.

— Мистер Кейс. Болты при сборке затягивают все вместе?

— Конечно, крест-накрест, в три прохода. Иначе кольцо перекосит.

— А если отпустить два соседних и снова затянуть?

Техник посмотрел на меня и медленно нахмурился.

— Тогда фланец в этом месте приподнимется. — Он показал пальцами зазор. — Немного, на тридцатую дюйма. Достаточно, чтобы просунуть под кромку что-нибудь плоское.

— Например?

Кейс ничего не ответил. Я поблагодарил его и отправил спать, попросив никому не говорить о нашем осмотре.

Потом постоял в лаборатории один.

Внутри титанового цилиндра лежала брошюра ключевых документов на август и печатающее устройство. Идеальное место для тайника, корпус держит давление в четыреста атмосфер, следовательно, вообще не пропустит воду.

Если зонд уйдет за борт, содержимое не намокнет и не пропадет. Затем всплывет там, где нужно. У зонда своя система сброса балласта и свой проблесковый маячок.

Открыть фланец я мог за десять минут. Но толку от этого никакого.

Лаборатория стоит открытой круглые сутки, от нее вообще нет ключа. За рейс в ней побывали все одиннадцать человек научной группы и половина экипажа.

Любой адвокат с легкостью разгромит такое обвинение. Скажет что Берг собрал корпус, а вот кто ослабил два болта после него неизвестно. Сорок человек на судне могли сделать это кроме него.

Мне требовалось взять его с поличным. Пришлось устроить небольшой спектакль.