Три недели ушли на однообразную работу, я все это время почти безвыездно прожил в Филадельфии.

Меня поселили в гостинице «Бенджамин Франклин» на Честнат-стрит, в номере с окном во двор и вентилятором на подоконнике. Утром я приезжал на Арч-стрит к семи, поднимался на восьмой этаж и садился разбирать ночные журналы наблюдения.

Дважды в неделю подменял людей Данахера на посту «Альфа». Сидел в снятой на подставное имя квартире на втором этаже дома напротив складского двора, голые стены, на раскладном стуле у щели между занавесками, держа бинокль на семь крат и тетрадь в картонной обложке.

Еще сидел в комнате прослушки этажом ниже офиса, в наушниках, с секундомером и журналом минимизации. Один раз ездил с Гвиди по адресам, где числились люди Такера, просто смотрел на дома снаружи.

Ничего похожего на события у реки в округе Колумбия за эти три недели не произошло. Никто не стрелял и не гонялся за врагами.

Люди грузили ящики, считали деньги и врали в телефон про рыбу и запчасти. Я записывал.

К десятому июля Дельгроссо собрал всех нас опять.

Оконный кондиционер «Фридрих» на восьмом этаже плохо справлялся с жарой. К десяти утра термометр у входа в здание показывал девяносто один градус, воздух над асфальтом дрожал.

Дельгроссо снял пиджак и повесил на спинку стула еще до начала. Рукава закатал до локтей.

За ним на стене висела склеенная из четырех листов карта Филадельфии, от Аллегени-авеню на севере до Саут-стрит на юге, с прорисованной синим карандашом линией Делавэр-авеню и приколотыми вдоль нее булавками с бумажными флажками.

— Три недели, — сказал он. — Мы наконец знаем, как у них устроено.

Данахер разложил на длинном столе журналы. Записи шли столбиком, по минутам. Время, место, номер машины, действие и инициалы агента. Почерк менялся каждые четыре часа вместе со сменой поста.

— Пост «Альфа» окно квартиры напротив, через улицу и пути. Семьдесят пять долларов в месяц. Пост «Браво» фургон хлебной компании у ограды складского двора, место меняем через день. Пост «Чарли» плавучий, машина без опознавательных знаков.

Он выложил пачку фотографий восемь на десять дюймов, еще пахнущих фиксажем. Снимали с двухсот ярдов объективом в четыреста миллиметров, на пленку «Три-Икс», проявленную с вытяжкой до тысячи шестисот единиц. Зерно крупное, тени залиты, но лица читались.

— Вторник, девятое. Двадцать один сорок времени. — Данахер положил первый снимок. — Грузовик «Интернэшнл Лоудстар» подает задом к воротам склада «Кистоун Трансфер», Делавэр-авеню, одиннадцать сотен. Разгрузка идет двадцать две минуты. Ни накладных, ни весовщика.

Второй снимок.

— Двадцать два ноль три. Вот этот человек передает брезентовую сумку. Эдвард Мазурек, двадцать девять лет, Порт-Ричмонд, Мерсер-стрит. Отец докер, дядя тоже, сам числится в профсоюзе грузчиком, на пирсе появляется раз в две недели за конвертом. Две судимости, угон в шестьдесят шестом, хранение краденого в семидесятом. Условный срок.

Третий снимок. Крупный мужчина в рубашке навыпуск, лицо наполовину срезано тенью от фонаря.

— Фрэнсис Скалья, «Бонни». Тридцать четыре. Принимает сумку, уносит в контору. Обратно с ней не выходит ни разу, значит, там сейф или тайник.

Дельгроссо кивнул на угол стола, где сидел сухой человек в галстуке, застегнутом под самое горло, несмотря на жару.

— Мортон Сакс, следственный отдел налоговой службы. Давайте, Мортон.

Сакс раскрыл папку с фотокопией гроссбуха.

— «Кистоун Трансфер» подает декларации с шестьдесят восьмого года. Заявленный оборот двести тридцать тысяч в год, восемь наемных работников. По банковским документам, полученным повесткой из «Фиделити», через счет за то же время прошло около девятисот тысяч. Взносы наличными, суммами от двух до девяти тысяч, всегда в разные дни недели, всегда в разные окна. Классика. — Он поправил очки. — Отдельно с семьдесят первого года контора платит по договору консультационных услуг. Двенадцать платежей в год, чек, безналичный расчет. Договор оформляла не филадельфийская фирма.

— Название? — спросил Дельгроссо.

— В выписке идет только номер счета получателя. Запрос ушел, ответ придет через неделю или две.

Я записал номер счета в блокнот.

Стедмен из Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия постучал карандашом по папке.

— Наша часть простая. По прослушке за три недели восемь разговоров о «железе». Дважды звучит слово «карабины», один раз «ящики по десять». Если на складе окажется армейский ствол со спиленным номером, дело автоматически идет по федеральной статье, и склад мы вскрываем без разговоров с прокуратурой штата.

Прослушку вели этажом ниже, за дверью без таблички. Ордер выдал федеральный судья на тридцать суток, на основании нападения на конвой маршалов и похищения федерального свидетеля.

В комнате стояли два магнитофона «Ухер 4000», бобины по пять дюймов, скорость один и семь восьмых дюйма в секунду, сорок пять минут на сторону. Дежурный агент сидел в наушниках с секундомером.

Как только разговор уходил на жену, тещу или бейсбол, он поднимал клавишу и отмечал в графе время отключения. Рядом щелкал регистратор набранных номеров, выбивая цифры на узкой бумажной ленте.

— Итак, — сказал Дельгроссо и повернулся к карте. — Первая волна. Не Такер.

Он вынул булавку с флажком над конторой на Делавэр-авеню и положил ее на стол отдельно.

— Такера сейчас трогать нельзя. Прямых доказательств на него ноль, только чужие показания и косвенные деньги. Возьмем верхушку, он выйдет через сорок восемь часов и вычистит все от пола до потолка. Берем нижний ярус. Мазурека и того, кто окажется с ним на пирсе во вторник. Двое рядовых, пропажу таких объясняют чем угодно, запил, сбежал, поругался. Наверху никто не дернется.

Гвиди хмыкнул.

— Мазурек болтливый. Я его брал в семидесятом. Он на третьем часу начинает объяснять, что вообще шел мимо.

— На это и расчет, — сказал Дельгроссо. Он посмотрел через стол на меня. — Митчелл. Вы в планировании и на периметре. Не старший группы, не первый в двери. Ваша задача просто наблюдать. Вы единственный здесь, кто видел этих людей в работе, на дороге у реки.

— Понял, — сказал я.

— Вторник. Четыре утра, выезд с площадки на Арч. Стедмен дает двоих, Гвиди дает четверых в форме и две машины на перекрытие. Разбор по позициям завтра в шесть вечера, с макетом двора. Все.

Стулья заскребли по линолеуму. Кондиционер продолжал гудеть.

Следующие сутки прошли в подготовке.

Днем я съездил на Делавэр-авеню с Данахером, средь бела дня, на машине с бортовой надписью городской санитарной службы. Мы прошли квартал пешком, вдоль ограды, я отмерил шагами расстояния.

От ворот до угла склада сорок ярдов, от угла до края пирса еще шестьдесят. Проход между стеной склада и водой шесть футов, завален тросами и пустыми рыбными ящиками. Записал в блокнот, перенес на бумагу карандашом, с масштабом.

Вечером, в шесть, в оперативной комнате Гвиди выложил на стол макет двора. Фанерный лист, склад из картонной коробки, спичечные коробки вместо машин, монеты вместо людей.

Разбирали два часа. Кто входит, кто перекрывает, кто стоит на выезде.

Стедмен настоял, чтобы полицейские машины шли без сирен. У воды звук идет далеко, на пирсе за полмили услышат.

Ночью я почти не спал. В половине третьего оделся, спустился и выпил кофе в круглосуточной закусочной на углу Девятой и Честнат, вместе с двумя таксистами и мужчиной в форме почтальона.

В четыре я стоял на площадке за федеральным зданием, у «Плимута Фьюри» без опознавательных знаков, проверял дробовик при свете фонаря над дверью.

Во вторник туман с Делавэра лежал на пирсах слоем в человеческий рост. В сорок минут пятого над водой висела серая муть.

Красный фонарь на дальнем краю причала просвечивал сквозь нее размытым пятном. За складами тяжело возились чайки.

Я сидел на пассажирском месте «Плимута» у торца погрузочной эстакады, в шестидесяти ярдах от ворот. Стекло опущено.

На коленях рация «Моторола ХТ-220» в резиновом чехле. На полу у сиденья «Ремингтон-870» с укороченным стволом.

В пятьдесят две минуты пятого из тумана вышел грузовик. «Интернэшнл Лоудстар», кабина цвета выгоревшей горчицы, борта в соляных потеках. Он проехал ворота на второй передаче и стал подавать задом к пандусу, коротко попискивая тормозами.

— «Альфа» всем. Объект прибыл. Двое в кабине, — донеслось из рации голосом Данахера.

Створка склада поднялась на цепях. Внутри горели две лампы под жестяными абажурами.

Погрузчик «Хайстер» выкатил поддон, обмотанный черной пленкой. Двое приняли, поставили, вернулись. За поддоном пошел второй.

В шесть минут шестого из боковой двери конторы вышел Мазурек, худой, в рабочей куртке поверх футболки, с брезентовой сумкой в правой руке. Он поставил сумку на крыло грузовика и стал что-то говорить водителю, размахивая левой рукой.

— Все посты. Работаем, — сказал Дельгроссо.

Дальше все прошло очень быстро.

Два «Доджа Полара» филадельфийской полиции встали поперек выезда с Делавэр-авеню с включенными мигалками, без сирен. Хлебный фургон дернулся вперед и перекрыл вторые ворота.

Из-за штабеля поддонов пошли Стедмен и двое агентов, разворачиваясь веером.

— ФБР! Руки на виду! На землю!

Водитель поднял руки, не выходя из кабины и остался сидеть, вцепившись в баранку. Погрузчик заглох.

Двое грузчиков легли на бетон сами, повторять не понадобилось. Мазурек бросил сумку и побежал.

Не к воротам, а вдоль пандуса, к торцу пирса, в тот самый проход шириной в шесть футов, между стеной склада и водой.

Я вышел из машины и пошел наперерез по эстакаде, поверху. Мазурек перепрыгнул через сложенный трос, поскользнулся на мокрых досках, взмахнул руками и удержался.

Я спрыгнул с эстакады, четыре фута вниз и сбил его плечом в поясницу.

Мы оба упали на настил. Он попробовал подняться на четвереньки, я прижал ему лопатки коленом и завел правую руку за спину. Наручники «Пирлесс» щелкнули дважды.

— Я ничего не сделал! Я шел мимо!

— Не двигайтесь.

Я поднял его за локоть и поставил на ноги. От куртки резко несло рыбой и бензином.

Дельгроссо подошел через минуту, вытирая ладони платком.

— Живой?

— А куда он денется?

Мы раскрыли сумку на капоте «Плимута», при свете фар, в присутствии Гвиди и полицейского фотографа. Внутри лежали пачки купюр, перетянутые аптечной резинкой, двадцатки и полусотни, по сотне купюр в пачке. Позже, в описи, вышло восемнадцать тысяч четыреста долларов.

Черную пленку на поддоне вскрыли ножом. Под ней стояли деревянные армейские ящики. Стедмен откинул скобы на верхнем, поднял крышку и посветил фонарем.

Карабины М1, промасленные, в бумаге. Он вынул один, повернул к свету ствольную коробку и присвистнул.

— Номер спилен. И вот тут еще, под краской, читается складская маркировка. Списанное армейское имущество. — Он опустил карабин обратно. — Все, это уже наше дело.

Небо над рекой светлело до цвета жести.

Дальше два часа заняло оформление бумаг. Фотограф отснял две пленки, общий план двора, грузовик, вскрытый поддон, каждый ящик отдельно с линейкой в кадре.

Стедмен и я считали стволы вслух, по одному, и вписывали в опись. Получилось тридцать восемь карабинов, четыре ящика патронов калибра.30, две коробки магазинов.

Деньги пересчитали дважды, при двух свидетелях и запечатали в конверт с подписями по клапану. Мазурека посадили в заднюю дверь одной машины, водителя в другую, двоих грузчиков в полицейский «Полара». Развезли по трем разным адресам, я поехал следом за первой.

К восьми я поднялся на восьмой этаж, выпил кофе из автомата в коридоре и сел писать черновик рапорта на «Ундервуде» в общей комнате. Дельгроссо распорядился держать паузу, пусть задержанный посидит, пусть поварится в своем котелке, три часа минимум.

Мазурека привезли в двадцать минут седьмого, до сорока минут десятого к нему никто не заходил.

В комнате на восьмом этаже имелись только стол, четыре стула, забранное решеткой окно во двор и лампа дневного света с постоянным дребезжанием в дросселе. На тумбе у стены магнитофон «Ампекс», кнопка записи не нажата.

В сорок минут десятого вошли Дельгроссо, молодой помощник федерального прокурора Фоли, в мятой рубашке, с папкой под мышкой и я. Дельгроссо сел напротив, Фоли сбоку, я остался стоять у двери.

Дельгроссо достал из нагрудного кармана карточку и зачитал права, без выражения, до последней строчки. Мазурек кивал после каждой фразы.

— Подпись вот здесь, что зачитано.

Он расписался. Пальцы подрагивали и подпись поехала за край графы.

— Где остальные? — спросил он.

— В других комнатах.

— В каких других?

— Эдди, — сказал Дельгроссо. — Давайте по порядку.

Он выложил на стол три фотографии восемь на десять. Мазурек с сумкой у крыла грузовика, Мазурек передает сумку Скалье, вскрытый ящик с карабинами при свете фар.

— Сумка. Восемнадцать тысяч четыреста. Ваши отпечатки на ручках и на трех пачках, снимали утром. В поддоне карабины со сбитыми номерами, тридцать восемь стволов. Вы стояли рядом при разгрузке, вас снимали от начала до конца.

Фоли раскрыл папку.

— Пункт восемнадцатый, параграф девятьсот двадцать два. Плюс перевозка через границу штата. И еще на десерт нарушение условий условного срока по делу семидесятого года. Если мы сложим все и передадим в суд как есть, разговор пойдет о сроке в пределах пятнадцати лет.

Мазурек сглотнул и посмотрел на дверь.

— А если не как есть?

— Тогда мне понадобится причина написать прокурору другую бумагу, — сказал Фоли. — Причину скажете вы.

Тишина держалась минуту. Лампа все также дребезжала.

— Я могу курить?

Гвиди подал через дверь пачку «Кэмела» и спички. Мазурек прикурил с третьей попытки.

— Я никто в конторе, — сказал он. — Ясно вам? Я ношу деньги и считаю грузы.

— Начнем с этого, — сказал Дельгроссо.

Я достал блокнот.

Он говорил час с четвертью. Про то, как в контору на Делавэр-авеню сходятся деньги с трех точек, с пирсов, с двух баров в Кенсингтоне и с профсоюзной кассы.

Про то, что Скалья считает и передает наверх, то есть Расти Бирну, а над ним находится Микки Дойл, а уже он ходит к Такеру напрямую. Летом семьдесят второго на складе появились армейские ящики и людей стали набирать иначе.

Раньше брали местных, теперь берут приезжих, у всех служба за плечами, половина после Вьетнама. Между собой они говорят мало.

Потом он замолчал и стряхнул пепел мимо блюдца.

— Дальше вам лучше не знать.

— Это как раз то, что нас интересует больше всего, — сказал Дельгроссо.

Мазурек посмотрел на сигарету.

— Есть человек. К нам приезжает редко. Раза три при мне был. Про него в конторе вслух не говорят, только если ляпнут и сразу заткнутся.

— Имя.

— Я не знаю. Клянусь. Его называют по букве. Д.

Я перестал писать.

— Просто буква?

— Просто буква. «Приедет Д», «Д сказал». Один раз Бонни при мне ляпнул, что до его приезда надо все прибрать, а потом сам себе рот заткнул ладонью.

— Опишите его.

Мазурек затянулся.

— Рост под шесть футов. Худой, жилистый. Лет под пятьдесят, седой, стрижка короткая, на висках сбрито. Одевается серо, пиджак, галстук, ботинки чистые. У нас на складе через пять минут все в мазуте, а у него ботинки чистые. Не пьет. От кофе и то отказывается. Спиной к двери не садится ни разу, я специально смотрел.

— Как он говорит?

— Тихо. И медленно. Не орет, не грозит. Приезжает и раскладывает бумагу на столе, от руки чертит, с линейкой. И расписывает, вот сюда во столько-то, вот отсюда во столько-то, ход занимает девять минут, значит выходим на четыре минуты раньше. По минутам все. Часы перед выходом сверяет со всеми в комнате, у кого две минуты вперед, заставляет переставить.

Фоли поднял голову от папки.

— И потом?

— А потом требует отчет. — Мазурек коротко и невесело усмехнулся. — Понимаете? Не «как прошло, ребята», а отчет. Кто где стоял, во сколько ушел, сколько минут занял отход. Бонни ему один раз сказал, мол, все нормально прошло, чего вы. А он посмотрел и сказал, нормально это не сведения.

— Он из военных, — сказал Дельгроссо.

— Так его между собой и зовут. Не при нем, конечно. — Мазурек погасил окурок в блюдце. — Мужики говорят, он не от Такера. Такер ему платит, но приказы идут не от Такера. Кто над ним не знаю. И знать не хочу.

Дельгроссо кивнул Фоли. Тот закрыл папку.

— Сделаем перерыв. Через час запишем все на бумагу под протокол, форма триста два, вы прочитаете и подпишете каждую страницу.

В коридоре Дельгроссо остановился у окна и закурил.

— Полдюжины таких мы за месяц наберем, — сказал он. — Уличная мелочь. Ни один из них Такера в суде не потянет.

Я стоял рядом и смотрел вниз, на Арч-стрит, где поливальная машина медленно шла вдоль тротуара и оставляла за собой темную полосу асфальта.