Народу пришло девятнадцать человек.

От филадельфийского отделения Дельгроссо и шестеро агентов. От отдела организованной преступности министерства юстиции прокурор по фамилии Векслер, лет сорока, худой, в очках и с двумя портфелями.

От Бюро по алкоголю, табаку и оружию пришли трое, старший по фамилии Ромейн. От службы маршалов двое сотрудник, один из них Донован, тот самый, с рукой еще в лонгете. От полиции Филадельфии двое из отдела по борьбе с организованной преступностью. И еще один человек из налоговой службы, из отдела уголовных расследований, фамилия Пикеринг, который за все совещание не сказал ни слова и только тщательно записал все что мы обсуждали.

Дельгроссо начал с распределения обязанностей.

— Правила такие, — сказал он. — Дело ведет филадельфийское отделение, старший я. Никто ни с кем не разговаривает о том, чего я не знаю. Информаторы остаются у тех, у кого они есть, никто не лезет к чужим. Если у кого-то возникает необходимость выйти на территорию другого ведомства, он говорит мне, а не идет сам.

Потом он изложил план разбитый на четыре пункта.

Первое. Наружное наблюдение за конторой на Делавэр-авеню велось уже одиннадцать месяцев с перерывами, теперь его перевели на постоянный режим.

Точка наблюдения имелась наготове, пустующий второй этаж пакгауза напротив, через улицу и наискось, откуда просматриваются ворота склада, стоянка и вход в контору. Пакгауз принадлежал портовому управлению, аренду оформили на подставную фирму еще в прошлом году.

— Смены по восемь часов, два человека в смене, — говорил Дельгроссо. — Журнал ведется непрерывно, время, номер машины, описание человека и куда пошел. Фотографирование всех въезжающих. Аппараты уже стоят, объективы на четыреста миллиметров, пленка высокочувствительная, но при вечернем свете все равно каша, поэтому сильно не рассчитывайте.

Дополнительно придали две подвижные группы, по три машины каждая, на сопровождение объектов от конторы.

Пункт второй это прослушка. Этим занимался Векслер, он говорил дольше всех.

— Объясняю положение, — начал он. — С семьдесят второго года по разделу третьему закона о контроле над преступностью электронное наблюдение допускается только по ордеру федерального судьи. Ордер дается на тридцать дней с возможностью продления. Заявление подписывает лично заместитель генерального прокурора, не ниже.

— И что для этого нужно? — спросил кто-то.

— Три вещи, — сказал Векслер. — Достаточное основание полагать, что конкретное лицо совершает перечисленное в законе преступление. Тут у нас все в порядке, нападение на федеральных служащих и оружие отлично подходят.

— Что еще?

— Дальше труднее. Надо доказать судье, что обычные следственные действия испробованы и оказались недостаточными либо заведомо не дадут результата. Тут нам поможет ваша история с отозванными заявлениями, Фрэнк. Пятнадцать отозванных заявлений и два трупа это превосходное обоснование.

— И третье? — спросил Дельгроссо.

— Это технический момент, — ответил Векслер. — Надо указать конкретные телефонные номера или помещения. Мы не можем просить слушать всех, кто связан с Такером. Мы должны назвать конкретную линию.

Дельгроссо поднял руку.

— В конторе три линии, — сказал он. — Один номер общий, диспетчерский, по нему целый день звонят заказчики. Второй бухгалтерия. Третий стоит в кабинете Такера, его нет в справочнике.

— Вот его мы и поставим на прослушку, — кивнул Векслер. — По первым двум судья откажет, там будут идти разговоры сотен посторонних людей.

— Есть кое-что еще, — сказал я со своего места.

Все повернулись ко мне.

— Прошу учесть один момент, — сказал я. — По показаниям Кастелло, Такер по телефону о делах не разговаривает вообще. Для важных разговоров он пользуется уличными автоматами.

Векслер снял очки.

— Какими?

— Несколькими на Делавэр-авеню, в пределах двух кварталов от конторы, — сказал я. — Он их меняет по очереди.

В комнате стало тихо.

— Мы можем взять автомат на прослушивание? — спросил Дельгроссо.

— Юридически можем, — медленно проговорил Векслер. — Но практически это трудно. Судья спросит, почему мы полагаем, что именно по этому аппарату будет вестись преступный разговор, может там просто старушка звонит любимому внуку. Придется обосновывать каждый разговор отдельно.

— Значит, обоснуем, — сказал Дельгроссо. — Митчелл, вы можете назвать конкретные аппараты?

— Нет, — сказал я. — Кастелло знал, что они есть, но не знал какие именно.

— Тогда будем устанавливать наблюдением, — сказал Дельгроссо. — Ставим задачу постам фиксировать все случаи, когда объект выходит из конторы и идет к телефонной будке. Номер будки, время, продолжительность. Через три недели у нас будет весь список.

Векслер кивнул и стал писать дальше. Линия третья деньги.

Тут наконец заговорил Пикеринг из налоговой службы.

Речь на четыре минуты и за это время сказал больше конкретного, чем иные за час.

— Мне нужны только эти вещи, — сказал он. — Налоговые декларации конторы за пять лет, у меня они уже есть. Банковские записи, для этого требуется повестка большому жюри. И реестр перевозок, то есть накладные и путевые листы.

— Накладные лежат в конторе, — сказал Дельгроссо.

— Это хорошо, — сказал Пикеринг. — Накладная на рейс, которого не было, это уже мошенничество, а при пересылке отчетности почтой это мошенничество с использованием почты. Мне не надо доказывать, откуда деньги. Мне достаточно доказать, что рейса не было.

— Как вы это докажете?

— Обычным сличением, — сказал Пикеринг. — Каждый настоящий рейс оставляет след в независимых местах, помимо самой конторы. В журнале пропусков порта, если груз шел из порта. В квитанциях на топливо, потому что грузовик не поедет на восемьсот миль без заправок. И в весовых журналах на дорожных постах, где грузовики взвешиваются в обязательном порядке.

Он посмотрел на нас поверх бумаг.

— Если по накладной грузовик шел из Филадельфии в Питтсбург двенадцатого числа, а на весовом посту в Харрисберге он в этот день не проходил и топлива в этот день не покупал, то рейса не было. Мне не нужны свидетели. Мне нужны бумаги, а они хранятся у третьих лиц, которые Такеру не подчиняются.

Дельгроссо посмотрел на него с одобрением.

— Сколько времени потребуется?

— На пять лет и шесть грузовиков? — Пикеринг подумал. — Три месяца при трех сотрудниках. Быстрее не выйдет, это ручная работа.

Затем слово взял Ромейн из AT, он говорил коротко.

— По вашим гильзам могу сказать следующее, — сказал он. — Патрон стандартный армейский. Оружие, судя по следам, из семейства армейских автоматических винтовок текущего образца либо карабин на той же базе. В свободной продаже такого нет.

— Тогда откуда оно берется? — спросил Дельгроссо.

— Несколько источников, — сказал Ромейн. — Хищения с военных складов, это чаще всего. Возврат из Юго-Восточной Азии, привозят частным порядком. Или наконец переделка полуавтоматических образцов, но там на гильзе другой след.

— Что вы можете дать нам?

— Я могу отправить запрос по хищениям, — сказал Ромейн. — За последние четыре года по восточному побережью зафиксировано семь случаев недостачи автоматического оружия в частях национальной гвардии и на складах. Два из них в Пенсильвании. Я подниму материалы и сверю партии.

Он помолчал.

— И еще. Если у них четыре ствола, то они где-то лежат. Автоматическое оружие не таскают в багажнике постоянно, его держат в одном месте, его надо охранять. Найдете склад и найдете все остальное.

Совещание закончилось в час дня. Расходились долго. Векслер увел Дельгроссо в угол и еще сорок минут разбирал с ним формулировки заявления на ордер.

Я остался у стены с картой. Делавэр-авеню шла по ней длинной линией вдоль реки, на этой линии был отмечен квадрат склада.

Дельгроссо подошел ко мне.

— Митчелл, — сказал он. — Хочу вам показать одну вещь. Их контору. Не изнутри, разумеется. Просто проедем мимо по Делавэр-авеню, минут двадцать. Я хочу, чтобы вы посмотрели на нее своими глазами, а не по фотографиям. Потом скажете, что заметили.

Я подумал про Томпсона и про его условие насчет выездов на местность.

Потом подумал, что проезд по улице в машине старшего по операции, средь бела дня, вряд ли подходит под определение самовольной вылазки.

— Поехали, — сказал я.

Ехали мы на его машине, «Меркьюри Монтего» семьдесят второго года, светло-коричневом, с помятым задним крылом.

— Помятое специально не чиню, — сказал Дельгроссо, заметив мой взгляд. — Машина без вмятины на этой улице выглядит как автомобиль федерального агента. А с вмятиной это просто машина.

Мы выехали со стоянки на Маркет-стрит, свернули на Второй улице и направились к реке.

Погода стояла отличная, восемьдесят градусов, ветер с воды, солнце в дымке. По Маркет-стрит шли служащие с бумажными пакетами обедов.

Через четыре квартала город кончился. Резко, как это бывает в портовых городах, только что стояли конторские здания, вдруг началась полоса отвода железной дороги, потом опоры эстакады и склады.

Дельгроссо свернул на Делавэр-авеню и поехал на север.

— Смотрите вокруг, — сказал он. — Прежде чем смотреть на его контору, поймите, где она стоит. Тут все дело в улице.

Улица шла вдоль реки, широкая, разбитая, с трамвайными рельсами, залитыми асфальтом, но местами вылезающими наружу. Справа тянулись причалы.

Слева сплошная стена складов, транспортных контор, мастерских, оптовых баз, все это в четыре-пять этажей красного кирпича, построенное в двадцатые и с тех пор много раз латаное.

Над головой шла надземная эстакада, от нее на дорогу падала полосатая тень. Движение оказалось плотным, и почти все грузовое.

Тягачи с полуприцепами, бортовые машины, автопогрузчики, перебегающие улицу поперек, изредка легковой автомобиль, зажатый между двумя фурами. Все стояли, ползли, гудели, разворачивались в три приема поперек полос.

— Вот отсюда все и начинается, — сказал Дельгроссо. — Как вам улица с точки зрения наблюдения?

Я смотрел минуты три, прежде чем ответить.

— Хуже не бывает, — сказал я.

— Почему?

— Начну с простого, — ответил я. — Тут постоянная плотная пробка из машин, которые вправе стоять где угодно и сколько угодно. Ваша машина в этой пробке незаметна.

— Это плюс.

— Только сначала, — сказал я. — А потом выясняется, что ваш объект вышел из ворот, через десять секунд его закрыл от вас сорокафутовый полуприцеп, который встал разгружаться и простоит сорок минут. Вы его не объедете и не подвинете.

Дельгроссо усмехнулся и не сказал ничего.

— Дальше, — сказал я. — Улица длинная и прямая, машина сопровождения на ней читается за квартал. Съездов мало, кварталы длинные. Если он свернет вон туда, между складами, вы обязаны свернуть за ним, ведь второго выезда не видно, вы окажетесь у него в зеркале одни.

— И как я работал все это время?

— Скверно, — сказал я. — Судя по тому, что у вас на стене висят только вопросы.

Дельгроссо расхохотался, коротко и громко.

— Вот за это Томпсон вас и ценит, — сказал он. — Все правильно. Улица чудовищная. Дальше смотрите, будет хуже.

Мы проехали еще с полмили.

Здания пошли пониже. Между складами появились пустыри с битым кирпичом и с бурьяном по пояс. У обочины стояли брошенные прицепы без колес.

Слева потянулось длинное здание с выбитыми окнами и с выцветшей вывеской сахарной компании.

— Пирс восемьдесят четыре, — сказал Дельгроссо. — Закрыт в шестьдесят девятом. Дальше по правой стороне будет пирс восемьдесят восемь, тоже мертвый. Тут вообще половина причалов уже не работает, грузы уходят на контейнерные терминалы ниже по реке.

— И половина складов пустует.

— Так и есть, — подтвердил он. — А вторая половина сдается по три доллара за квадратный фут в год кому попало и без вопросов. Знаете, что это значит?

— Что тут можно держать что угодно.

— Все так и никто не спросит, — сказал Дельгроссо. — В радиусе мили от его конторы стоит, по моим подсчетам, около сорока пустующих или полупустующих строений. Если у них есть склад с оружием, он вполне может быть в любом из них.

Он сбавил ход.

— Приготовьтесь. Через два квартала.

Мы проехали мимо на скорости примерно двадцать пять миль в час, вместе с потоком, не останавливаясь и не поворачивая головы.

Я смотрел боковым зрением в зеркало, а запоминал вслух, повторяя про себя, записывать в машине нельзя.

Участок Такера занимал угол квартала и выходил на Делавэр-авеню длинной стороной.

Забор из сетки-рабицы высотой около восьми футов, с тремя нитями колючей проволоки поверху на отогнутых наружу кронштейнах. То есть защита от вторжения, а не от побега. Сетка новая, оцинкованная, не ржавая, что на этой улице встречалось не часто.

Ворота откатные, на роликах, шириной футов двадцать пять. В момент нашего проезда открыты. Рядом с воротами будка, шесть на шесть, с окном, внутри сидел человек.

За воротами асфальтированный двор. Я успел рассмотреть его неплохо, он просматривался насквозь.

Слева контора, двухэтажное кирпичное здание конца двадцатых, окна первого этажа зарешечены, у входа три ступеньки и жестяной козырек. Над входом вывеска, синие буквы по белому: «Такер Транспорт Компани. Перевозки сборных грузов с 1958 года». Под ней телефонный номер.

Справа и в глубине склад. Одноэтажный, длинный, футов двести, сложенный из шлакоблока, с плоской крышей.

Пять погрузочных ворот с приподнятым рампным перроном на высоту кузова, при каждых воротах откидной мостик. У двух ворот стояли машины под погрузкой.

В глубине двора, у дальней стены, стояли грузовики: три бортовых «Форд», два тягача «Мак» и еще один, судя по кабине, «Интернэшнл». Все чистые, с одинаковой надписью на дверях.

Между конторой и складом узкий проезд, ведущий, судя по всему, на задний двор.

Все это я увидел за секунды четыре.

— Ну вот и все, — сказал Дельгроссо через квартал. — Говорите что увидели.

— Дайте минуту.

Я закрыл глаза и восстановил картинку.

— Первое, — сказал я не открывая глаз. — У вас на стене висит фотография ворот. На фотографии ворота закрытые и будка пустая. Сейчас будка занята, и человек в ней сидит не как сторож.

— А как?

— Сторож сидит боком, читает или дремлет, встает, когда подъезжают, — сказал я. — Этот сидел лицом к воротам, локти на подоконнике, смотрел на улицу, а не во двор. Он контролирует не въезд, а улицу.

Дельгроссо кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Двор просматривается насквозь с улицы, это неспроста.

— Поясните, Митчелл.

— На складах вдоль этой улицы стоят глухие заборы или сетка с зашивкой, — сказал я. — Чтобы с улицы не было видно, какой товар лежит на дворе. У него сетка голая. Со двора все убрано, там пусто, асфальт чистый, никакого хлама у забора. Двор специально держат так, чтобы он весь был как на ладони.

— Зачем?

— Наблюдающий со стороны который смотрит на такой двор, сразу видит, что там ничего нет и теряет к нему интерес, — сказал я. — Прятать во дворе нечего. Все, что нужно прятать, лежит внутри склада, там окон нет вовсе.

— Продолжайте.

— Что мне не понравилось больше всего, — сказал я. — Вы обратили внимание на сетку?

— Она новая.

— Целиком, по всему периметру, включая ту часть, которая выходит на пустырь, — сказал я. — Восемь футов, оцинковка, кронштейны наружу, три нити. Такой забор стоит около четырех долларов за погонный фут. Тут его футов шестьсот, то есть больше двух тысяч. Кто ставит забор за две тысячи вокруг двора, на котором ничего не лежит?

Дельгроссо помолчал.

— Тот, кто чего-то ждет, — сказал он.

— И еще одно, — согласился я. — Кронштейны отогнуты наружу под правильным углом, нити натянуты, провисов нет. Это не работа бригады, которая приехала на день. Это сделано аккуратно и с пониманием.

Я открыл глаза.

— И погрузочные ворота.

— Что с ними?

— Их пять, — сказал я. — Четыре обычные, подъемные, секционные. А пятые, крайние справа, распашные, двустворчатые, металлические. Перрона перед ними нет, там съезд под уклон.

Дельгроссо резко посмотрел на меня.

— Вы это увидели за четыре секунды?

— Я на них смотрел, — сказал я. — Через распашные ворота с наклонным съездом которые заезжают внутрь, а не разгружаются снаружи. Это въезд в помещение. Машина заходит внутрь, ворота закрываются, с улицы не видно ни машины, ни того, что с ней делают.

— И сколько там места?

— Не знаю, — сказал я. — Но по ширине створок заедет и грузовик.

Дельгроссо проехал еще шесть кварталов, потом свернул направо, еще раз направо и пошел параллельной улицей обратно.

— Покажу вам другую сторону, — сказал он.

Параллельная улица называлась Ричмонд-стрит и шла в квартале от Делавэр-авеню, отделенная от нее полосой отвода железной дороги.

Тут пейзаж стал совсем другой.

Началось жилье. Плотные ряды двухэтажных домов, стена к стене, с крылечками в три ступеньки прямо на тротуар, с белыми мраморными порогами, которые тут по традиции моют.

Кое-где на порогах сидели пожилые женщины. У перекрестка мальчишки открыли пожарный гидрант, из него хлестала вода поперек улицы, а трое стояли под струей.

На углу приходская церковь из серого камня, с ирландским названием, рядом школьный двор с асфальтом и баскетбольными кольцами.

— Порт-Ричмонд, — сказал Дельгроссо. — Ирландцы, поляки и немцы, так уже сто лет. Тут живут докеры, водители грузовиков и рабочие с заводов. Вон в том доме, третий от угла с зеленой дверью, вырос Дрисколл. Ковач жил через две улицы отсюда.

— И Такер отсюда.

— Такер из Кенсингтона, это севернее, но разница небольшая, — сказал Дельгроссо. — Тут все друг друга знают. Теперь я вам объясню главную мою проблему.

Он остановил машину у обочины, не глуша двигатель.

— Смотрите на этих людей, — сказал он. — Женщина на крыльце. Старик с газетой. Мальчишки под гидрантом. Все они видели меня и мои машины по десять раз. Все они знают, чья контора стоит на Делавэр-авеню. И ни один из них ни разу мне ничего не сказал.

— Боятся?

— Часть боится, — сказал Дельгроссо. — А часть нет. Они просто считают, что федералы это чужие, а Такер свой. Он содержит бейсбольную команду вон на том поле. На Рождество развозит индеек по домам, где мужик без работы. Когда у миссис Кэвэно на прошлой неделе прорвало трубу, ей чинили бесплатно, сантехник.

— Классическая схема.

— Главное, работающая, — сказал он. — Я пятнадцать лет назад в Южной Филадельфии видел то же самое. Знаете, в чем беда? Это ведь не притворство. Он действительно развозит индеек и оплачивает форму для команды. Он про себя думает, что он хороший человек, который делает для своих больше, чем город и государство вместе взятые.

Дельгроссо тронулся.

— А потом он посылает шестерых с автоматами на дорогу под Вашингтоном, трое из них не возвращаются. Он на похоронах Дрисколла стоял в первом ряду и держал под руку его мать. Я там был, смотрел с той стороны улицы.

Мы вернулись на Делавэр-авеню и проехали мимо конторы во второй раз, теперь с севера на юг.

С этой стороны открылось то, чего не видно с первого прохода, задняя часть участка и пустырь за ним.

Пустырь оказался большой, акра на полтора, заваленный битым кирпичом от снесенного здания. По его дальнему краю шла железнодорожная ветка, ржавая, с проросшей травой между шпалами.

Тут я увидел то, что искал.

— Тормозить не надо, — сказал я. — Посмотрите налево, на задний забор.

— Смотрю.

— В заборе калитка, — сказал я. — В дальнем углу, у самой железнодорожной ветки. Сетка там подшита стальным листом, в листе врезана дверь.

— Вижу.

— А теперь смотрите на землю перед ней.

Перед калиткой, на пустыре, среди битого кирпича, шла накатанная колея. Две колеи, точнее, одна поворачивала к калитке и обрывалась, вторая уходила вдоль железнодорожной ветки на север и терялась за кучами.

— Туда ездят, — сказал Дельгроссо.

— Ездят регулярно, — поправил я. — По битому кирпичу колея так не накатывается за один раз. И, обратите внимание, ездят не грузовиком. Колея узкая, ширина колеи футов пять, легковая машина или пикап.

Дельгроссо проехал перекресток и свернул.

— И куда она уходит?

— Вдоль ветки, — сказал я. — Значит, где-то там есть выезд на другую улицу.

Он остановил машину у обочины и заглушил мотор.

Потом достал из бардачка сложенную карту города, развернул и стал водить пальцем.

— Ветка идет вот сюда, — сказал он. — Полторы мили. И выходит на Аллеганскую авеню.

— То есть у него есть второй выезд, — сказал я. — О котором вы не знали.

Дельгроссо долго смотрел на карту.

— Черт побери Митчелл, — сказал он наконец. — Мои люди сидят в пакгаузе напротив ворот. И все это время мы считали, что фиксируем всех, кто въезжает и выезжает.

— Вы фиксировали всех, кто въезжает и выезжает через ворота.

— Да, — сказал он. — Через ворота.

Он сложил карту одним резким движением.

— Теперь я понимаю, почему у меня по журналам сходится баланс машин, а по ощущениям не сходится ничего, — сказал он. — Я думал, что схожу с ума.

— Проверить просто, — сказал я. — Поставьте наблюдение на выезд с Аллеганской и посмотрите, кто оттуда выезжает и в какое время. Только не сегодня и не завтра.

— Почему?

— Потому что мы с вами только что проехали мимо его конторы дважды за пятнадцать минут, — сказал я. — А в будке сидит человек, который смотрит на улицу. Он наверняка нас заметил.

Дельгроссо посмотрел на меня, потом в зеркало заднего вида.

— Светло-коричневый «Монтего» с мятым крылом, — сказал он медленно.

— Дважды за пятнадцать минут, в одном направлении и в обратном, — сказал я.

Он завел двигатель.

— Ладно, — сказал Дельгроссо. — Едем в отделение, я ставлю задачу на Аллеганскую с понедельника, не раньше. Я все это время смотрел на эти ворота через объектив, — сказал он. — А вы проехали мимо пару раз и нашли второй выход, о котором я не подозревал.

— Мне повезло со стороной, — сказал я. — Я сидел справа.

— Да не в стороне дело. — Дельгроссо тронулся с места и включил поворот.