Я отпер четвертую дверь и вошел один.

Вагон качнуло на стрелке, лампа под колпаком мигнула и снова разгорелась.

Стенка напротив окна от пола до потолка, обшита фанерой под орех, поверху пущена узкая планка. По ширине кузова «Метролайнера» десять футов с небольшим.

Салон вместе с проходом занимает от силы семь футов. Остальное куда-то девается.

Я начал простукивать костяшкой снизу вверх, вдоль пола, потом на уровне пояса и поднялся выше.

От пола до трех футов звук шел глухой и короткий, там сплошное заполнение, изоляция и кабельный короб. Дальше вверх, от трех футов и примерно до шести, звук изменился.

Стал звонче и шире, будто за фанерой имелось пустое пространство глубиной фута в три.

Я прошелся по всей ширине стенки. Пустота начиналась в футе от угла и тянулась до вешалки.

Крепеж нашелся под планкой обивки. Четыре головки, утопленные заподлицо, с широким шлицем.

Замки на четверть оборота, из тех, что ставят на люки самолетов и на панели нержавеющих вагонов. Отвертка не нужна. Вставляешь монету или лезвие ножа, поворачиваешь на девяносто градусов и замок отходит.

Я взял двадцатипятицентовик, повернул все четыре замка и снял панель. За ней открылся сервисный коридор шириной в тридцать дюймов, во всю высоту вагона.

Слева тянулся вертикальный шкаф с автоматами и предохранителями, черные рукоятки в ряд, под каждой бумажный ярлык с обозначением цепи, отпечатанным на машинке.

Справа шел жгут кабелей в металлических скобах и толстая тепловая изоляция вокруг воздуховода. Пахло горячей резиной и пылью, спекшейся на нагретом металле. Гул тяговых моторов здесь стоял вдвое громче, отдаваясь в спине сплошной вибрацией.

Проход вел вперед, к торцу вагона, туда, где у проводника размещается служебная кладовая с бельем и с пультом обогрева.

Пенделтон лежал на полу, в двенадцати футах от люка, поперек прохода, между воздуховодом и шкафом.

Мужчина лет пятидесяти пяти, в носках, без пиджака, в мятой белой рубашке с закатанными рукавами. Плотный, седеющий, с двойным подбородком.

Руки заведены за спину и связаны нейлоновым стяжным ремешком, такими монтажники крепят кабельные пучки. Второй ремешок на щиколотках. Рот заклеен полосой серебристой ленты для воздуховодов.

Я опустился на колени и приложил пальцы к шее мужчины под челюстью. Нащупал пульс шел. Медленный, около пятидесяти, но стабильный и наполненный.

Дыхание глубокое и редкое. Кожа теплая. Я поднял ему веко большим пальцем, зрачок сузился на свет, но лениво и с задержкой.

Я осторожно снял ленту, взявшись за уголок и придерживая кожу. Под ней остался красный след и вырванные волоски усов.

— Мистер Пенделтон.

Никакой реакции.

Я нажал костяшкой на грудину и провел с усилием. Он застонал, повернул голову и снова обмяк.

На шее, слева, под самым воротником, темнела точка. Вокруг нее наливался синяк с монету величиной. След укола, сделанного в спешке, игла явно зашла под косым углом.

Я перерезал ремешки перочинным ножом, обе половинки убрал в конверт из-под билета и подложил ему под голову свернутый пиджак, найденный тут же, у стенки.

Больше в проходе ничего не нашел. Ни инструмента, ни сумки, работавший здесь человек унес все с собой.

Зато осталось другое.

На полу, в двух футах от Пенделтона, валялась сорванная скоба замка от портфеля. Латунная, с завернутой внутрь кромкой.

На четвертой от люка кабельной скобе висело лоскутом волокно, темно-синее, шерстяное, с блеском синтетической нити. Это оставляет форменная одежда, а не костюм.

Еще я обнаружил отпечаток на пыльном полу. Резиновая подошва с крупной поперечной елкой, с плоским каблуком. Рабочий полуботинок, размер около десяти с половиной.

Я вернулся к люку, высунулся в салон и позвал проводника.

Бейнбридж бегом подбежал к купе.

— Господи, — сказал он, увидев Пенделтона. — Господи Иисусе.

— Он живой. Просто спит. Вызовите врача к перрону, носилки и кислород. Передайте старшему, пусть сообщит на Юнион-Стейшн и обеспечит санитарную бригаду. Подозрение на передозировку снотворного. Не думаю, что тут есть что-то еще.

— Понял.

— Есть кое-что другое. — Я показал ему на замки под планкой обивки. — Кто в поезде знает про эти панели и умеет их открывать?

Бейнбридж посмотрел на четыре повернутых головки и нахмурился.

— Бригада сюда не полезет, у нас за электрику отвечают в депо. Ключи под такую головку выдают наладчикам с завода. — Он замолчал на секунду. — У нас сегодня как раз едет такой человек с завода.

— То есть?

— Садился не по билету, а по служебному пропуску. Заводской, с печатью. У нас такое бывает, инженеры ездят на линии, слушают ходовую часть и замеряют данные. Я его провел без места, он сел на откидное кресло у переборки в буфете.

— Как он выглядит?

— Лет сорок пять. Коротко стриженый. В темно-синих рабочих брюках. — Бейнбридж посмотрел вниз, на отпечаток в пыли и осекся. — В ботинках на резине.

— С багажом?

— С плоским чемоданом. Фибровый, с алюминиевым кантом. Ходил с ним из буфета в наш вагон и обратно, раза три. Не оставлял ни разу.

— Фамилию помните?

— В пропуске стояла. Немецкая. — Проводник закрыл глаза на секунду. — Кинцель. Уолтер Кинцель.

Из коридора донеслось шипение, голос старшего объявил, что состав прибывает на конечную станцию через тринадцать минут.

Я задержал Бейнбриджа в тамбуре на полминуты.

— Сейчас пойдем в буфет. Я стану говорить громко. Все, что услышите, будет правда, кроме одной вещи, я ее вам скажу прямо сейчас, чтобы вы меня не поправили при людях.

— Слушаю вас.

— Досмотр на перроне действительно будет. Но начнется он не на там. Состав примут в тоннеле на подходе к станции, людей из вагонов не выпустят вовсе. Это то единственное, о чем я умолчу.

Проводник посмотрел на меня.

— Зачем вам это?

— Мне нужно создать у преступника впечатление, что у него есть в запасе десять минут.

Вагон-буфет идет третьим от головы. Стойка вдоль левого борта, за ней кофеварка на две колбы и подсвеченное табло с ценами. Вдоль правого тянулись столики на четверых, привинченные к полу, у переборки два откидных сиденья для персонала.

За стойкой парень в белой куртке протирал поднос. У ближнего столика ели сэндвичи двое военных в летней форме, у дальнего женщина держала на коленях ребенка и разворачивала ему соломинку.

На откидном сиденье у переборки сидел человек лет сорока пяти. Крепкий, коротко стриженный, в темно-синих рабочих брюках и рубашке с отложным воротником.

На ногах рабочие полуботинки на резине. Руки лежали на коленях, кисти широкие, с коротко обрезанными ногтями и с въевшейся в складки серой каймой.

У ноги стоял плоский чемодан из вулканизированной фибры, с алюминиевой окантовкой по ребру.

Он смотрел в окно и не повернулся, когда я вошел.

Я подошел к стойке, показал удостоверение разносчику, потом повернулся лицом к вагону и заговорил громко, через головы, обращаясь к проводнику, вошедшему следом.

— Мистер Бейнбридж, передайте старшему по составу. Нашли пассажира из четвертого салона.

Проводник ответил так, как и требовалось, коротко и без выражения:

— Слушаю, сэр.

— Он живой. Спал в служебном проходе за панелью, вероятно, по причине действия снотворного. Дышит сам, состояние удовлетворительное. Санитарную бригаду на первый путь, носилки и кислород. Медицинский случай, не более того.

Разносчик за стойкой выдохнул и снова взялся за поднос. Женщина с ребенком слушала, не переставая складывать салфетку.

Человек у переборки не пошевелился.

— Дальше по порядку прибытия, — продолжал я тем же тоном, каким зачитывают инструкцию. — Найденный пассажир проходит по делу как федеральный свидетель. Это целиком меняет процедуру. Состав по прибытии опечатывают, вагоны выводят из оборота, выход через оба тамбура перекрывает вашингтонское отделение и железнодорожная полиция.

— Сколько времени это займет, сэр? — спросил Бейнбридж.

— Досмотр будет сплошной. Каждый пассажир и весь багаж, включая ручную кладь, служебные ящики и вещи поездной бригады. Аппаратура из аэропорта Нэшнл, рамочные детекторы и ручные сумки. Металл обнаруживается через фибру. — Я посмотрел на часы. — Начнем на перроне, как только подадут технику. Займет полтора часа, если люди пойдут спокойно.

За вторым столиком один из военных сказал что-то соседу и потянулся за фуражкой.

— Извинитесь перед пассажирами от лица Бюро, — сказал я проводнику. — Так сложились обстоятельства.

Я вышел через переднюю дверь в тамбур и встал за косяком, откуда просматривался проход между стойкой и столиками.

С минуту ничего не происходило.

Кинцель сидел так же, глядя в окно. Потом опустил правую руку и подвинул чемодан ближе к ноге. Еще через полминуты положил ладонь на ручку.

Он поднялся, взял чемодан и пошел вперед по проходу, в сторону уборной, не торопясь, как будто и вправду шел просто так.

Дверь уборной закрылась. Щелкнула задвижка, над ней загорелся красный квадратик.

Я посмотрел на часы.

Шесть минут до приезда на станцию. Я подождал минуту и постучал в уборную.

— Занято, — сказал голос за дверью.

В руке я давно приготовил служебный ключ, еще с самого клубного вагона.

Замок в уборной устроен просто. Изнутри задвижка, снаружи под ней прорезь под тот же четырехгранник.

Я вставил ключ и повернул. Задвижка отошла, красный квадратик сменился зеленым, я толкнул дверь плечом, стремительно войдя внутрь до конца, чтобы ее не успели закрыть обратно.

Кабина тесная, четыре фута на три с половиной. Нержавеющая раковина, зеркало с царапиной наискось, дозатор жидкого мыла, полное ведро бумажных полотенец.

На крышке унитаза стоял раскрытый чемодан. В фигурных гнездах из пенорезины лежал гидравлический резак с двумя рукоятями и твердосплавными губками, набор ключей на четверть оборота и сложенная гармошкой калька со штампом филадельфийского завода в углу.

Гнездо под аккумуляторную батарею пустовало. Сама батарея, черная, размером с две пачки сигарет, лежала на дне бачка, крышка бачка сдвинута набок.

Кинцель стоял на ободе унитаза, боком и лицом к потолку.

Вентиляционная решетка над раковиной висела на одном винте, отвернутая вниз. Двух других не хватало, они лежали в раковине.

В левой руке он держал папку. Тонкий картон табачного цвета, с завязками, из нее веером торчали узкие, длинные листы бумаги, разлинованные в клетку бухгалтерским способом, с колонками цифр, написанных от руки.

Правой рукой он заталкивал папку в проем за решеткой. Затем повернул голову на звук.

Секунду мы смотрели друг на друга. Свет в кабине шел от плафона над зеркалом и падал ему на лицо снизу.

— Спускайтесь, — сказал я.

Он посмотрел на раскрытый чемодан, на меня и на дверной проем за моей спиной, полностью перекрытый мной.

Плечи у него опустились.

— Вагон утром уходит в оборот, — сказал он. — На Ред-Лайон, в цех. Я бы забрал бумаги завтра в перчатках, при наряде на работы и ни одна собака не спросила бы, зачем наладчик снял решетку.

— Знаю. Потому и стою здесь.

Он подал папку вниз, ко мне, держа обеими руками. Я взял ее левой, не спуская с него глаз и отступил на полшага в проход.

— Теперь медленно слезайте. Держите руки на виду.

Кинцель сошел на пол и встал, опустив руки вдоль тела. Ростом он оказался ниже, чем выглядел сидя.

— Я к нему пальцем не притронулся, — сказал он. — Доза снотворного по весу. Мне так и объяснили, сколько надо по весу, через два часа он проснется.

— Кто объяснил?

Он покачал головой.

— Не по телефону и не при встрече. Конверт в цеховом шкафчике. — Он поднял глаза. — Я двадцать два года собирал эти вагоны. Знаете, сколько зарабатывает наладчик на Ред-Лайон? Меня в марте перевели на четыре дня в неделю.

Состав пошел под уклон, вагон качнуло и Кинцель схватился за раковину. Я развернул его лицом к переборке и надел наручники поверх запястий.

За окном тамбура пошли путевые фермы и решетчатые опоры контактной сети, с обеих сторон поднялись стены выемки, свет за стеклом померк. Гул моторов упал, под полом заскрежетали тормозные колодки.

Мы шли под Капитолийским холмом, в тоннеле, ведущем к перрону. Пенделтона к тому времени вынесли из технического прохода в служебный тамбур и уложили на разложенные матрацы из бельевого шкафа.

Он дышал ровнее чем раньше и один раз открыл глаза.

Состав встал у первого пути в четырнадцать сорок семь, с опозданием на две минуты. На перроне под сводами Юнион-Стейшн стояли санитары с носилками на колесах, двое в форме железнодорожной полиции и трое в костюмах.

Один из троих, лет тридцати пяти, в рубашке с закатанными рукавами и с расстегнутым воротом, поднялся в вагон первым и предъявил карточку канцелярии специального прокурора с К-стрит.

Я передал ему папку и опись из нагрудного кармана.

Он развязал тесемки прямо на столике в клубном вагоне, пересчитал листы вслух, водя пальцем по колонкам, дошел до конца и еще раз пересчитал.

— Сорок одна, — сказал он. — Все на месте.

Перрон опустел за двадцать минут.

Санитары укатили Пенделтона к грузовому лифту, накрыв его до подбородка одеялом с клеймом больницы Джорджтауна. Кинцеля увели двое в костюмах через служебный выход у восьмого пути, я слышал, как за ними лязгнула решетчатая дверь.

Человека с К-стрит звали Мозли. Он предложил поехать вместе, расписку по описи все равно оформлять у него в конторе, а его машину скоро будет.

Ждали двадцать пять минут. Машина оказалась «Плимутом» с прокатными номерами и с оторванной ручкой на пассажирской двери, открывать приходилось изнутри.

Дом 1425 по К-стрит стоит в шести кварталах от Белого дома, между банком и подъездом с латунной вывеской архитектурной фирмы. Обычное конторское здание из тех, что строили в шестидесятые из бетона и с темными стеклами, вестибюль с искусственным фикусом в кадке.

Наверху, на восьмом этаже, шел ремонт. Из помещений выносили старую мебель и вносили новую.

На дверях с матовыми стеклами еще держались таблички прежнего арендатора, поверх них скотчем прилепили листки, отпечатанные на машинке: «Опергруппа. Финансы», «Опергруппа. Показания», «Только по пропускам».

В коридоре вдоль стены стояли картонные коробки в три ряда, подписанные фломастером. У окна двое парней в рубашках собирали стеллаж из четырех полок. Один держал уровень, а второй подкладывал под ножку сложенный вчетверо блокнот.

Мозли провел меня в комнату без таблички. Стол, два стула, сейф с наборным лимбом и печатная машинка на приставном столике.

Опись он положил под настольную лампу и заново прошелся по колонкам цифр.

— Сорок одна, — сказал он в третий раз за час. — Опись отпечатана через копирку. Значит, есть первый экземпляр. Он у вас?

— В поезде я нашел только этот.

— Плохо. — Мозли отодвинул лампу. — Впрочем, теперь спросим у самого Пенделтона. Через сутки он заговорит.

Он вставил в машинку бланк расписки в двух экземплярах с копиркой между ними и напечатал текст, стуча быстро и криво, с частыми возвратами каретки. Внес номер дела, дату, время передачи и перечислил содержимое: картонная папка с завязками, сорок один лист, письмо канцелярии от девятого августа, опись, копия под копирку.

Расписался и развернул бланк ко мне. Я тоже расписался и сложил свой экземпляр вчетверо.

— Мистер Мозли, у меня есть вопрос.

Он поднял голову.

— Вы принимаете межведомственные запросы?

— Принимаем. — Он потер глаза ладонью, и я заметил, что рубашка у него мятая на спине, как у человека, спавшего в кресле. — Из ФБР приходят по три в неделю. Отвечаем через управление.

— Мне нужно иначе. Не через управление.

Мозли откинулся на стуле и посмотрел на меня внимательнее.

— Объясните.

— У меня открытое дело по одной юридической конторе в Вашингтоне. Дело ведет казначейство, я в нем не значусь. Пересылать запрос через мое начальство сейчас крайне нежелательно.

— Причина?

— Полагаю, что материалы дойдут не только до адресата.