Проводник достал ключ на цепочке, пристегнутой к брючной петле. Квадратный, четырехгранный, стандартный вагонный ключ, таким открывают все служебные замки в составе.

— Погодите. — Я взял его за запястье. — Как вас зовут?

— Ллойд Бейнбридж, сэр.

— Мистер Бейнбридж, руками ничего не трогайте. Открыли и отошли. Ясно?

— Понял, сэр.

Старший, с планшетом, стоял позади в коридоре и переминался с ноги на ногу. На планшете у него нарисована схема вагона.

Прямоугольники мест и салонов, в каждом карандашом фамилия и станция назначения. Против четвертого номера значилось «Пенделтон А., Балт.», рядом кто-то дважды подчеркнул фамилию.

Ключ вошел в скважину и повернулся с сухим щелчком.

Бейнбридж отодвинул дверь и отступил к противоположной стенке коридора.

Внутри горел свет. Салон такой как и мой.

Два кресла напротив друг друга, откидной столик между ними, вешалка, зеркало и лампа под матовым колпаком. Вентиляция гнала холодный воздух, после коридора здесь было ощутимо холоднее.

И еще пусто.

Пальто висело на плечиках. Под креслом стояли коричневые и разношенные ботинки, со стоптанными задниками, а их хозяин отсутствовал.

Я вошел, не касаясь косяка и остановился в шаге от порога.

Окно закрыто. Нижняя рама сидит в пазах, обе защелки по краям подвернуты вниз, в запертое положение. Стекло двойное, с пылью между слоями в нижнем углу.

Над окном, в верхней части рамы, узкая вентиляционная фрамуга откинута наружу до упора. Проем дюймов пять в высоту и около двадцати двух в ширину.

Через него в салон шел горячий воздух с улицы, сталкиваясь с холодным из решетки под потолком.

На столике лежал портфель. Кожаный, темно-коричневый, с двумя замками-защелками и ремешком поперек.

Крышка откинута. Внутри ровная и аккуратная стопка бумаг, дюйма в полтора толщиной.

Я вынул платок, взял верхний лист за уголок и поднял.

Чистый. Второй и третий тоже. Я приподнял стопку целиком и посмотрел на срез сбоку. По всей высоте однородный, без единой машинописной строки.

Обычная писчая бумага, шестнадцать фунтов, из тех пачек, что стоят в любом канцелярском магазине за доллар с мелочью.

— Мистер Бейнбридж. Пассажир заносил вот этот портфель в купе?

Проводник заглянул с порога, не переступая его.

— Да, заносил. Точно этот, я запомнил ремешок.

— Он был тяжелый?

— Держал обеими руками. За ручку и еще снизу поддерживал.

Левый замок у портфеля отсутствовал. От металлической скобы остался обрубок с торчащим язычком. Я наклонился и посмотрел на срез вплотную.

Сработано чисто, одной плоскостью, нет ни единого смятия. Металл на кромке чуть завернут внутрь, значит, губки инструмента заходили снаружи и сжимались к центру.

Это можно сделать тросорезом или маленьким болторезом с твердосплавными губками, дюймов десять-двенадцать длиной, он с легкостью поместится под пиджак.

Замок явно ломали не торопясь. Так бывает, когда знают заранее, что придется резать и соответственно подготовились.

На подоконнике, у самой фрамуги, лежала нитка. Темная, витая, дюйма два длиной, с обтрепанным концом, точно такую же я видел на канте портфеля вокруг застежки.

Она лежала поперек подоконника, посередине, на чистом и видном месте. Пыль вокруг нее оставалась нетронутой.

— Двадцать восемь минут до станции, — сказал старший из коридора. Он смотрел на часы и держал планшет под мышкой. — Сэр, я обязан доложить диспетчеру. По инструкции при происшествии с пассажиром мы отправляем сообщение поездной бригаде, а она передает по радио на диспетчерский пункт, оттуда в железнодорожную полицию.

— Хорошо. Только сформулируйте так. Пассажир не обнаружен на месте, салон осмотрен, посторонних предметов нет. Ни слова про портфель и про бумаги. Ни диспетчеру, ни бригаде, никому в вагоне.

Он посмотрел на меня без выражения.

— У меня инструкция, сэр.

Я достал удостоверение и раскрыл в развернутом виде, чтобы он видел фотографию и печать.

— Выполняйте вашу инструкцию. Но придержите подробности. По радио вас услышит любой человек с приемником вдоль линии, а у нас еще полчаса ходу до станции.

Старший помолчал пару мгновений и пошел вперед по коридору.

За окном тянулись задворки Джессапа, сортировочные пути, ряды хопперов с известью, серые от пыли и длинный забор с полустертой рекламой моторного масла.

Я вернулся к портфелю.

В боковом кармане под клапаном лежала тонкая пачка. Я вытянул ее платком и разложил на столике.

Билет с обратной стороны Филадельфия, Тридцатая улица, до Балтимора, первый класс, одно место, оплачен наличными.

Квитанция гостиницы в Филадельфии, за одну ночь.

А еще сложенный вчетверо лист плотной бумаги с типографской шапкой. Я развернул его углом платка.

«КАНЦЕЛЯРИЯ СПЕЦИАЛЬНОГО ПРОКУРОРА / СПЕЦИАЛЬНАЯ ГРУППА ОБВИНЕНИЯ ПО УОТЕРГЕЙТСКОМУ ДЕЛУ, К-СТРИТ, 1425, СЕВЕРО-ЗАПАД, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ»

Ниже машинописные строчки. Подтверждение приема во вторник в шестнадцать тридцать, второй этаж, при входе предъявить настоящее письмо. Внизу подпись помощника прокурора и приписка от руки черными чернилами: «Опись 41 позиция. Просьба привезти в оригиналах».

Под письмом лежал еще один лист, сама опись, отпечатанная через копирку, с бледными синеватыми буквами. Даты с апреля семьдесят второго по январь семьдесят третьего.

Суммы. Против каждой суммы сокращения из двух-трех букв и номера банковских счетов.

Первая строка датирована двадцать пятым апреля семьдесят второго года. Двадцать пять тысяч долларов, наличными, банк в Майами.

Я поднял голову.

— Мистер Бейнбридж. Фамилия пассажира Пенделтон?

— Так точно, сэр. Артур. Так указано в схеме.

Я видел эту фамилию в газетах в июне, мелким шрифтом, в списках сотрудников комитета по переизбранию, вызванных для дачи показаний. Строчка на два имени, без фотографии.

Билет до Балтимора. Прием в Вашингтоне, в половине пятого.

Этот пассажир взял короткий билет на промежуточную станцию, чтобы в бумагах перевозчика поездка обрывалась на полпути. Дальше он бы поехал сам, на машине или другим поездом.

Те кому не полагалось знать, так и не отследили бы его следы. Но судя по исчезновению пассажира, кто-то все-таки узнал его маршрут.

Все кроме самих сорока позиций, лежало на столе. А записи отсутствовали.

Я сложил письмо и опись, убрал в нагрудный карман пиджака и застегнул пуговицу.

Потом подошел к окну и посмотрел на откинутую фрамугу.

Пять дюймов шириной на двадцать два длины. Стопка бумаги в полтора дюйма толщиной и восемь с половиной ширины без труда пройдет, если ее держать двумя руками и не спеша выталкивать наружу.

Только удержать не получится.

Мы ехали со скоростью сотню миль в час. Возле открытого проема воздух срывается вихрем, поток бьет сверху вниз и назад.

Лист бумаги в такой струе не улетает целиком, его рвет по краю, как рвет газету на пассажирской платформе из-за проходящего состава. Сорок листов, без разницы скрепленных или не сшитых, разлетелись бы веером почти сразу же.

Обрывки затянуло бы под днище, часть прилипла бы к бортам следующих вагонов, а еще остались бы на балласте вдоль полотна, лентой на полмили.

Я вытянул руку с платком наружу, за обрез фрамуги.

Поток воздуха снаружи мгновенно вывернул платок и прижал к металлу, а край его защелкал по обшивке частой дробью. Я убрал руку и осмотрел кромку проема с внешней стороны, насколько позволял угол.

Металл чистый. Ни волокон, ни клочка бумаги, ни следа краски.

Нитка на подоконнике лежала слишком удобно. Поперек, на виду, в середине чистого места, ее туда явно положили, а не сорвали в спешке.

Из коридора донеслось шипение динамика. Голос старшего объявил остановку у Нового Карролтона и напомнил про сохранность личных вещей.

Я закрыл портфель, оставив его в том же положении на столике и вышел в коридор.

Бейнбридж стоял у стенки, сцепив руки.

— Сколько теперь осталось до Вашингтона?

Он посмотрел на часы.

— Двадцать три минуты, сэр.

— Хорошо. — Я задвинул дверь и повернул в замке служебный ключ, а ключ забрал себе. — Теперь пошлите пройдемся по вагону. Мне нужен каждый человек, кто прошел по этому коридору после Филадельфии.

Клубный вагон идет первым за головной кабиной. Тамбур в хвостовой части соединяет его со следующим, дверь между вагонами тяжелая, с пружиной и резиновым уплотнителем.

— Заприте переход, — сказал я. — И встаньте у двери. Никого не пускайте назад и вперед.

— У меня нет права задерживать пассажиров, сэр.

— Задерживать не надо. Просто стойте и предупреждайте, что переход закрыт по технической причине. Люди верят таким поводам.

Бейнбридж пошел в хвост вагона. Я двинулся по вагону.

В клубном салоне ехало одиннадцать человек. Кресла стояли по два справа и по одному слева, между ними широкий проход.

Почти все повернуты по ходу движения. Стюард убирал чашки в тележку и с недовольством посмотрел на меня. Подошло время разноса блюд и напитков, а тут посторонние ходят и мешаются.

Я показывал удостоверение, наклонялся к каждому и спрашивал одно и то же. Кто выходил в коридор служебных салонов после Филадельфии? Кто стоял в тамбуре? Кто видел человека у четвертой двери?

Женщина с двумя сумками из универмага ответила, что дремала от самого Уилмингтона. Мужчина в клетчатом пиджаке сказал что дважды ходил в уборную и никого не встретил.

Двое юристов у окна держали на столике раскрытую папку с делом о страховых убытках и заявили, что вообще не поднимались с мест.

Разносчик в белой куртке подтвердил, что проходил по коридору четыре раза с тележкой. В служебные салоны стучал только в первый и второй раз, а потом ему велели не лезть туда. Пассажир при посадке попросил не беспокоить его.

— Кто-нибудь еще ходил по тому коридору?

Стюард задумался.

— Из вагона? Да, был один. С фотоаппаратом. Прошел вперед и минут через пять вернулся.

— Как он выглядел?

— Молодой. В вельветовом пиджаке. — Стюард показал глазами. — Вон, у окна, третий отсюда.

Он сидел в одиночном кресле по левому борту. Лет тридцати, худой, рыжеватые волосы висели до воротника, очки в металлической оправе.

На коленях блокнот на спирали, на столике полупустой стакан с колой. На соседнем кресле брезентовая сумка с ремнем и приплюснутая шляпа.

Я сел напротив на свободное кресло и развернул удостоверение.

— Митчелл, Федеральное бюро расследований. Как ваше имя?

Он посмотрел на удостоверение дольше, чем нужно, чтобы его прочесть.

— Дэниэл Обри.

— Место работы?

— «Вашингтон пост». Городской отдел. — Он поправил очки. — А в чем, собственно…

— Вы ходили в коридор служебных салонов после Филадельфии?

— Ходил в тамбур. Покурить.

— В этом поезде разрешено курить в салоне.

Он помолчал.

— Мне надо было размять ноги.

— Откройте, пожалуйста, сумку.

— На каком основании?

— Ни на каком. Я вас просто прошу. — Я оставил удостоверение раскрытым на столике. — Если вы откажетесь, состав встретит железнодорожная полиция, открывать сумку вы будете уже в отделении на Юнион-Стейшн, это займет часа полтора, с описью всего содержимого.

Обри посмотрел на удостоверение, потом в окно, придвинул сумку и расстегнул молнию.

Сверху лежал фотоаппарат «Никон F» с моторным приводом, тяжелый, потертый по углам. Рядом в сумке, в отдельном гнезде, объектив, черный тубус длиной дюймов девять, с рифленым кольцом фокуса и биркой прокатной конторы, привязанной к креплению суровой ниткой. Три кассеты с пленкой, две отснятые, с надорванным ракордом.

Под аппаратом лежала записная книжка в коленкоровой обложке.

Я раскрыл ее.

Записи шли столбцами, написаны карандашом, мелким почерком, с сокращениями.

П-н. Втр. 8:15 вышел, Кливленд-парк. 8:40 автобус. 9:05 контора Хиббард и Сын, пробыл 20 мин.

Чтв. Дом матери, Балтимор, Гилфорд-авеню. Вернулся поездом 19:40.

Пон. Филадельфия, Тридцатая ул., 11:52 приб. Гостиница «Бенджамин Франклин», номер оплачен наличными. Вышел один раз, 18:10, аптека.

И последняя запись, сегодняшняя, свежая:

Втр. Тридцатая ул., 12:31 посадка, клубный вагон, салон 4. Портфель при себе.

— Давно ведете этот интересный дневник?

— Одиннадцать дней. — Обри уже не пытался спорить, у него побелели крылья носа. — Слушайте, это законно. Наблюдение с улицы за должностным лицом не противоречит закону, я ничего не нарушал, я не лез в его дом, телефон не слушал…

— Он вас видел?

— Ни разу. Я держался за квартал.

— Зачем вы это делали?

Обри быстро оглянулся на соседние кресла.

— Мне сказали в редакции, что бухгалтер комитета собирается говорить на слушаниях. Не в комитете Эрвина, а где-то еще. Я хотел сделать снимок. Как он входит в здание с портфелем. Один снимок, и первая полоса моя.

— Кто вам рассказал про то, что он собирается выступать?

— Не скажу.

Я наклонился вперед и достал из-за его спины еще один предмет.

Портфель. Кожаный, темно-коричневый, с двумя замками-защелками и ремешком поперек. Того же фасона, цвета и величины.

Обри увидел его у меня в руках и осекся. Секунды три в салоне слышался только гул под полом и звяканье чашек в тележке где-то у переборки.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

— Вы серьезно?

— Я вижу, о чем вы думаете. — Он говорил быстрее и громче, чем следовало. — Я купил его вчера. В Филадельфии, на Честнат-стрит, там магазин кожаных изделий, я могу показать чек…

— Вчера или сегодня утром?

— Вчера. Или сегодня. Утром. Я не помню, я не спал две ночи.

— Зачем вы его купили?

— Затем, что… — Он снял очки и потер переносицу. — Ладно. Хорошо. Я думал, что если поеду с таким же, то смогу подойти к нему в вагоне и заговорить. Как коллега. Люди легче говорят с человеком, у которого есть такая же вещь, как у тебя.

Я знал такой прием. Обычно им пользуются страховые агенты.

Я положил портфель на столик и повернул к себе замками.

Кожа тугая, с фабричным блеском, углы острые, ни одной потертости. С внутренней стороны ручки болталась картонная бирка на нитке, с ценой в семнадцать долларов девяносто пять центов.

Обе защелки на месте. Я нажал большим пальцем, язычки отскочили с одинаковым сухим щелчком, пружины новые и тугие. Скобы целые, хром без единой царапины.

Никакого следа инструмента.

Внутри лежали два блокнота, конверт с бумагой для машинки и коробочка с запасными батарейками к моторному приводу.

Я закрыл крышку.

Человек, срезающий замок тросорезом, делает так потому что не может открыть. Ему нужно вскрыть чужой портфель, ключей нет, подбирать их некогда.

Человек, покупающий одинаковый портфель для подмены, поступает по-другому. Он подсовывает свой портфель закрытым, весь смысл его затеи в том, чтобы никто не заметил разницы. Резать ничего не надо.

А в четвертом салоне замок сломан. Значит, там работал тот, у кого не было второго портфеля.

— Мистер Обри. Вы не заметили за одиннадцать дней, что за Пенделтоном следит кто-то еще?

Он поднял голову.

— В каком смысле еще?

— В прямом. Вы ведь постоянно следили за ним. Наверняка вы бы увидели других наблюдателей если бы они были.

Обри моргнул. Потом полез за очками, надел их и снова снял.

— В пятницу, — сказал он медленно. — В пятницу на Гилфорд-авеню, в Балтиморе. Там стоял фургон. Серый, с надписью телефонной компании. Я его отметил, потому что он мешал мне снимать, я не мог взять нужный угол. Он простоял там часа полтора.

— В нем работали люди?

— В том-то и странность. Никто не выходил. Столб рядом, лестницы нет, никто не лез наверх. — Он смотрел на меня уже иначе. — Господи. Что-то случилось с Пенделтоном?

— Пока не знаю. — Я вынул из его сумки обе отснятые кассеты и положил в карман. — Верну через неделю с распиской. Из вагона не выходить, с кресла не вставать. Понадобитесь через десять минут.

Я поднялся и пошел вперед по проходу. До Вашингтона осталось восемнадцать минут.

Портфель Пенделтон нес двумя руками. Внутрь него положили пачку чистой бумаги чтобы придать веса и толщины.

Пачку такого размера в кармане не пронесешь, ее принесли отдельно, в чем-то плоском и неприметном. Это сделал человек, ехавший в этом вагоне с самой Филадельфии или беспрепятственно ходивший по нему.

А самого Пенделтона вынесли из запертого изнутри салона.

Дверь тут одна. Окно закрыто на обе защелки.

Я остановился в коридоре у четвертой двери и посмотрел на переборку напротив. На гладкую стенку с деревянной облицовкой под орех, за которой, судя по ширине вагона, оставалось еще фута три пространства до наружной обшивки.

А что, это мысль…