После разговора с Такером мне надо было сосредоточиться. Для этого я прибег к испытанному способу.

Отделение Бюро в Филадельфии занимает верхние этажи федерального здания на Арч-стрит, а тир упрятан вниз, под фундамент, куда лифт не идет. Туда спускаются по лестнице с крашеными железными перилами, мимо двери в архив и мимо ниши с автоматом газированной воды, постоянно гудящем в пустом коридоре.

Сгоревший порох, ружейное масло, свинцовая пыль и сырость бетона. Под потолком работала вытяжка, лопасти в решетке шевелили воздух, но запах намертво держался в стенах, его оттуда уже не выгнать.

За стойкой у входа сидел инструктор по огневой подготовке, Эд Маллой, крупный рыжеватый человек лет пятидесяти, в рубашке с закатанными рукавами и с очками, поднятыми на лоб. Перед ним лежал раскрытый журнал в клеенчатой обложке.

— Митчелл, Вашингтон, — сказал я и положил удостоверение на стойку.

Он развернул журнал ко мне, отметил ногтем пустую строку.

— Фамилия, отделение, время прихода, оружие и количество патронов. Время ухода в конце. — Он подвинул шариковую ручку на цепочке. — Стреляете из табельного?

— Да, чтобы набить руку.

— Тридцать восьмой?

— Он самый.

Маллой опустил очки на нос, посмотрел на строку и на меня.

— У меня тут есть кое-что для вас с прошлой недели. Обкатываем по запросу из Квантико. — Он поднялся, отпер решетчатую дверцу оружейного шкафа за спиной и достал плоскую картонную коробку. — «Смит-Вессон», модель тридцать девять. Девять миллиметров. Хотите попробовать, пока никого нет?

Он открыл коробку прямо на стойке. Пистолет лежал в вырезе картона, вороненый затвор, рамка светлого сплава, ореховые щечки на рукояти с медальоном. Рядом два магазина и бумажка с серийным номером.

— Восемь патронов в магазине, — сказал Маллой. — Первый выстрел самовзводом, дальше уже не надо, курок остается взведенным. Флажок на затворе спускает курок с боевого взвода и запирает ударник. Опускаете вниз, оружие не представляет угрозы.

— Приходилось видеть в деле?

— Полиция штата Иллинойс ходит с такими шестой год. Пока никто не жаловался. — Он выложил на стойку две картонные пачки. — «Ремингтон», сто пятнадцать гран, оболочка. Пятьдесят штук хватит?

— Давайте сто.

Я расписался в журнале за оба ствола и две сотни патронов, взял коробку с пистолетом, пачки и связку из пары мишеней, свернутых в трубку.

Стрелковая галерея находилась за двойной дверью с уплотнителем. Четыре места, разделенные перегородками из некрашеной фанеры, низкий потолок с деревянными отбойными козырьками, лампы дневного света под проволочными сетками.

В дальнем конце, за пятьюдесятью ярдами, наклонный короб с песком, из песка торчат бумажные обрывки прежних мишеней. Стреляные гильзы, стертые до тусклой латуни, лежали по углам, у стены стояло ведро для них и жестянка из-под кофе с окурками.

Мишени передвигались по проволоке на роликах. Крутишь рукоятку сбоку от места, проволока идет через блок под потолком, рама с мишенью уползает в глубину галереи и там останавливается.

На перегородке гвоздем нацарапаны отметки. Семь, пятнадцать, двадцать пять, пятьдесят ярдов.

Я разложил на полке пистолет, магазины и обе пачки. Надел черные наушники с потертыми валиками из кожзаменителя, на дужке инвентарный номер краской.

Мишень представляла из себя стандартный силуэт с зачетными кольцами. Я закрепил ее прищепками за верхние углы рамы и открутил на семь ярдов.

Снаряжение магазина отняло больше времени, чем сама стрельба. Патроны идут под губки по одному, большим пальцем, начиная с шестого пружина шла чертовски туго.

К восьмому подушечка пальца начала гореть от боли. Второй магазин пошел легче, я уже приноровился.

Снарядил магазин в рукоятку до щелчка. Затвор назад, затем отпустил, он резко пошел вперед с металлическим и коротким звуком, совсем не тем, с каким закрывается барабан.

Как там говорил дежурный? Первый выстрел самовзводом. Спуск длинный, тяжелый, тянет до последнего, потом срыв.

Отдача ударила в кисть легче, чем у револьвера, толчком назад, без подброса ствола вверх. Гильза вылетела вправо, ударилась о фанеру перегородки и запрыгала по бетону.

Курок остался сзади. Второй спуск оказался еще короче и легче.

Я отстрелял восемь патронов. Затвор встал на задержку, магазин опустел.

Смена магазина заняла секунду с небольшим. Кнопка под большим пальцем, пустой выпал на бетон, полный я закинул вверх, рычаг затворной задержки вниз.

С револьвером на то же действие уходит вчетверо больше времени. Откинуть барабан, выбить гильзы экстрактором, вставлять по одному из петель на ремне и закрыть.

Я отстрелял вторую восьмерку патронов. Потом еще две. Гильзы звенели под ногами.

Наконец я подкрутил мишень к себе. Кучные пробоины в центре, левее по краю зачетного круга на палец. Я снял мишень, поставил свежую и открутил на расстояние в двадцать пять ярдов.

Туда я стрелял уже с руки и укрытия, из-за стойки барьера, с левой и с правой стороны, по четыре выстрела с каждой, как на квалификационном экзамене. На двадцати пяти ярдах пробоины разошлись шире, но легли одной группой, без отрывов.

Между сериями я поднимал наушники, в галерее становилось слышно, как гудит вытяжка и за стеной по трубам идет вода.

Последние тридцать патронов я расстрелял с сорока ярдов, медленно, по одному, с выдержкой между выстрелами, дожидаясь, пока прицел успокоится. Кисть к тому времени налилась тяжестью, а пороховая гарь облаком стояла в галерее, несмотря на вытяжку.

Пустые коробки я смял и бросил в ведро. Гильзы собрал с пола в жестянку, по правилам тира латунь сдают, ее потом отправляют на переснаряжение. Мишени свернул трубкой.

На чистку ушло минут двадцать за столом в углу, под лампой. Затвор снимается просто. Разрядить, оттянуть назад до выреза, повернуть флажок фиксатора и снять вперед.

Ствол с возвратной пружиной вынимается отдельно. Затем ершиком пропитанным «Хоппе» быстро сделать три прохода по стволу.

Напоследок сухой войлочный патрон и чистая ветошь. Протирать до состояния пока после протирки она не перестанет пачкаться темной пороховой гарью. Растворитель ударил в нос аммиаком и держался на пальцах до самого вечера.

Закончив я собрал оружие, проверил на холостом ходу и вложил в коробку с картонным вырезом. Оба магазина рядом.

Наверху, у стойки, Маллой дописывал что-то в журнале.

— Как все прошло? — спросил он, не поднимая головы.

Я поставил коробку перед ним и положил сверху свернутые мишени. Маллой развернул их и разложил их на стойке, придавив краем журнала.

— Семь ярдов, двадцать пять и сорок, — сказал я.

Он надел очки, наклонился над дальней мишенью и повел пальцем по группе, не касаясь бумаги.

— Неплозо держит прицел. — Он посмотрел на меня поверх оправы. — У вас твердая рука. Не хотите поучаствовать в соревнованиях между сотрудниками правоохранительных органов? Вы там выступите.

— Я бы с радостью, но времени маловато.

— Ну что же, жаль, такой талант пропадает. — Он сложил мишени в стопку. — Что скажете про спуск?

— Первый тяжелый. Дальше уже легче и короче.

— Вот на этом половина стрелков спотыкается. Отстреляли первый раз, а палец продолжает работать как на револьвере, длинным ходом. Поэтому ствол уводит вниз-влево. У вас так и было на семерке, потому уже выправилось.

Он убрал пистолет в шкаф, повесил замок на дужку и повернул ключ.

— Хорошо когда восемь патронов, — сказал я.

— Восемь в магазине и один в стволе, если досылать заранее. — Маллой отметил в журнале время. — Против шести в барабане. И перезарядка занимает секунду вместо десяти. У вас есть петли на поясе?

— Конечно.

— Возьмите хотя бы обойму-полумесяц. — Он усмехнулся. — Хотя вы, конечно, не возьмете.

За дверью ведущей в коридор, прошли двое мужчин. Кто-то громко пожаловался на парковку и лифт. Постепенно звуки удалились в сторону лестницы.

— На двадцати пяти ярдах разницы почти нет, — продолжил Маллой, закрывая журнал. — На сорока ярдах девятимиллиметровый идет лучше, траектория по настилу. Зато в упор тридцать восьмой с полуоболочкой лучше останавливает ублюдков. Тут можно спорить до пенсии.

— Как можно заказать такой в Вашингтон?

— Через отдел вооружения. Заявка, обоснование, испытательная стрельба на квалификацию и отметка оружейника. — Он оторвал листок из блокнота, написал фамилию и добавочный номер и подвинул ко мне. — Позвоните по вот этому номеру и сошлитесь на меня. Скажите, что обкатали в филадельфийском тире и с ходу сдали норму. Быстрее пойдет.

Я сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.

— Спасибо, Эд.

— Не за что. — Он снял очки. — Приезжайте еще. У нас тут внизу тихо. Наверху шумно, а у нас тихо.

Я расписался указав время, взял пальто со спинки стула и пошел по лестнице наверх. Растворитель так и остался на пальцах, запах поднимался вместе со мной, мимо двери в архив и гудящего автомата с газированной водой.

Наверху, на восьмом этаже, мне оставалось подписать бумаги. Такер взят, Синдикат разгромлен, пока что можно взять паузу и поехать в Вашингтон.

Командировочный лист с отметками о прибытии и убытии, ваучер на гостиницу, расписка за служебный автомобиль, отчет по расходам с приколотыми скрепкой чеками из закусочной напротив. Секретарь в приемной проштамповала каждый лист и разложила по трем разным папкам, объяснив, что одна для Вашингтона, вторая в местную бухгалтерию, а третья остается здесь.

Дельгроссо вышел из кабинета в рубашке, с сигаретой в углу рта. Пожал руку, не вынимая сигареты.

— Первые протоколы допросов уйдут к вам через неделю, — сообщил он. — Копии по Дьюитту отдельным пакетом, заказной почтой, на имя Томпсона. Не на ваше.

— Хорошо.

— И вот еще что. — Он перекатил сигарету в другой уголок. — Если из Вашингтона придет запрос на материалы по Такеру, пусть отправляют официально, с номером дела. Я на телефонные просьбы больше не отвечаю. Ни вам, ни кому другому.

Я внимательно посмотрел на него, отметив, как он изменился после ареста Такера. Он кивнул и ушел обратно, оставив дверь приоткрытой.

Гостиница стояла в четырех кварталах, на Честнат-стрит. Старинное здание с медленным лифтом и решеткой на дверце шахты.

Я поднялся в номер и собрал вещи. Две рубашки, бритвенный прибор, папку с записями.

Внизу портье пересчитал время сколько я прожил тут, междугородный звонок и завтраки. Я расплатился, забрал квитанцию для отчета и оставил ключ с тяжелым латунным брелоком на стойке.

На улице стояла филадельфийская духота от которой рубашка приклеивается к спине через три шага. Асфальт отдавал тепло, накопленное с утра.

Швейцар дунул в свисток, желтая машина подъехала от угла, шофер вылез и открыл багажник.

— Вокзал Тридцатой улицы, — сказал я.

Мы поехали по Маркет-стрит на запад, мимо витрин с распродаже и людей у автобусной остановки, стоящих в тени козырька. В машине работало радио, передали сводку о движении транспорта, потом рекламу автосалона в Джерси и послышалась песня. Мы миновали мост через Скулкилл, справа выросли колонны вокзала.

Я решил поехать на скоростном поезде, а не на самолете, чтобы не торопясь обдумать дальнейшие действия в дороге. Такси высадило меня на Маркет-стрит, у широкой лестницы под колоннадой.

Вокзал Тридцатой улицы построен так, что человек внутри кажется меньше. Главный зал длиной с городской квартал, потолок в семь этажей высотой, кессоны с позолотой.

По обеим сторонам колонны из красноватого травертина в человеческий обхват. Свет идет сверху, через огромные окна в торцах, полосами ложится на каменный пол. Днем в этих полосах видна пыль.

В середине зала на постаменте стоял бронзовый ангел, поднимающий из огня тело солдата, памятник железнодорожникам, погибшим на войне. Под ним пусто, люди обходили это место стороной.

Билетные кассы расположены вдоль южной стены, за деревянными стойками с латунными решетками. Очередь двигалась медленно.

Впереди стоял человек в соломенной шляпе с чемоданом на колесиках и долго объяснял кассиру, почему хочет ехать через Гаррисберг.

— Вашингтон, «Метролайнер», ближайший, — сказал я, когда подошел мой черед. — Первый класс.

Кассир посмотрел в расписание, пробил билет на машинке и обвел карандашом время.

— Отправление в двенадцать сорок, пятый путь. Прибытие в Юнион-Стейшн в четырнадцать сорок пять. — Он подвинул билет и сдачу под решетку. — Клубный вагон в голове состава. Идите к головной части платформы, там короче.

Табло над проходом к путям щелкнуло, буквы на нем посыпались сверху вниз. Весь ряд сразу, с сухим стрекотом, как стая птиц, разом сменившая направление. Люди подняли головы, посмотрели без интереса и снова опустили.

Я взял в киоске у лестницы «Инкуайрер» за десять центов и пачку сигарет для попутчиков. Сам я не курю, а угостить в дороге иногда полезнее любого удостоверения.

Вниз, на платформу, вела лестница с чугунными перилами. Внизу другой воздух, тут тянуло сквозняком, озоном от контактного провода, горячим маслом и мокрым бетоном. Над головой гудели провода.

Состав уже стоял на путях. Вагоны из нержавеющей стали с ребристыми бортами, окна узкие и высокие, на боку красная с синим стрела «Амтрака».

Никакого тепловоза «Метролайнер» едет на электричестве и тянет сам себя, моторы стоят под полом каждого вагона. Над крышей поднимались пантографы к проводам.

Проводник в форменной куртке и фуражке проверил билет у подножки и отступил в сторону.

— Клубный вагон, сэр. Ваше место в конце, по правому борту.

Кресла в клубном вагоне шли по два с одной стороны прохода и по одному с другой. Широкие, поворотные на ножке, обитые тканью цвета вареной моркови.

Стюард в белой куртке катил тележку с кофейником. В дальнем конце вагона отгорожена глухая переборка с несколькими дверями, там отдельные помещения на два-три места, где ездят те, кому надо поговорить без свидетелей.

Мое место с окном оказалось за третьей дверью от торца. Салон на двоих, два кресла напротив друг друга, откидной столик, лампа под колпаком на стенке, вешалка с плечиками, зеркало.

Я снял пальто, повесил на вешалку, сел лицом по ходу и развернул газету.

На первой полосе статья про Белый дом и пленки. Судья требовал предоставить сведения, юристы президента возражали, ссылаясь на привилегию исполнительной власти. Комитет Эрвина ушел на летний перерыв, но передачи с заседаний до сих пор пересказывали в прессе.

На третьей полосе, внизу, под материалом об арестах в филадельфийских доках, я увидел свою фотографию. Мужчина в костюме на ступенях федерального здания, лицо в три четверти, снято через головы. Снимок полугодовой давности, я на нем еще с той короткой стрижкой, с какой ходил в Вашингтоне.

Я сложил газету по сгибу и убрал под локоть.

Состав тронулся без толчка. Гул под полом поднялся с низкого на высокий звук, платформа ушла назад.

Я увидел опоры, потом мост через Скулкилл, вода внизу тускло-коричневая, на берегу штабеля труб и ржавые краны.

Через несколько минут город кончился. Пошли задние дворы, ряды одинаковых кирпичных домов в две ступеньки, склады, заболоченные низины Южного Джерси по левому борту и нефтеперегонные вышки на горизонте.

На стыках вагон шел ровно, только слегка покачивался на кривизне. Пейзаж за окном перестал двигаться отдельными предметами и превратился в полосу.

Стюард прошел по вагону с тележкой, постучал и спросил, чего я желаю. Я взял кофе. Он налил в белую чашку с эмблемой на боку, поставил на столик картонную подставку и ушел, придерживая тележку на ходу.

Уилмингтон проскочили с остановкой на три минуты. Вошли двое пассажиров, встали в тамбуре и прошли дальше в обычные вагоны.

После Уилмингтона проводник прошел по коридору мимо моей двери в первый раз.

Я заметил это боковым зрением. Он шел быстро, не так, как проводники ходят по вагону, без остановок, не глядя на билеты, засунутые за держатели над креслами. Дошел до тамбура, постоял там и вернулся.

Через несколько минут прошел снова. Остановился в двух шагах от моей двери, у соседней.

Стукнул костяшкой, коротко, потом еще раз, погромче. Подождал. Наклонился к щели.

Быстро ушел вперед, в сторону головы состава.

Мимо окна пролетел товарный состав на встречном пути, раздался грохот, мелькнули полосы вагонов, настала мгновенная темнота и снова свет.

Проводник вернулся третьим заходом, уже с другим служащим, постарше, с планшетом под мышкой. Они стояли у соседней двери и разговаривали вполголоса.

Через переборку слышались только интонации, короткие фразы и вопросительные окончания. Старший что-то отметил на планшете карандашом и оба ушли. Я задвинул дверь решив отдохнуть, чтобы меня не отвлекали.

За окном пошли пригороды Балтимора, кирпичные заводские корпуса с выбитыми стеклами и заросшие тупики с брошенными платформами.

В дверь моего купе постучали, когда состав уже вытягивался из Балтимора после остановки.

Стучали не так, как стучит проводник по служебной надобности, три раза подряд, без паузы.

— Открыто, — сказал я.

Дверь отодвинулась. На пороге стоял тот самый проводник.

Молодой, лет тридцати, темная форменная куртка с бляхой на груди, фуражка в руке. Волосы у виска взмокли и прилипли к коже.

— Прошу прощения, сэр. — Он посмотрел на мой пиджак и почти сразу мне в лицо. — Вы мистер Митчелл?

— Да.

— Из Бюро расследований? — Он торопился и оттого спрашивал не так, как положено. — Я видел утреннюю газету. У меня есть экземпляр в служебном купе. Там ваша фотография.

— Правильно. — Я поставил чашку на подставку. — Что случилось?

Он оглянулся в коридор, шагнул через порог и притворил за собой дверь.

— Соседнее помещение, номер четыре. Пассажир сел в Филадельфии, взял все купе на себя. Дверь закрыта изнутри. — Проводник вытер ладонь о брюки. — Не открывает уже сорок минут. Я стучал четыре раза. Старший тоже.

— Он оплатил до Вашингтона?

— В том-то и дело. — Проводник качнул головой. — По билету ему выходить в Балтиморе. Мы стояли три минуты, я стучал перед остановкой и после. Состав уже тронулся, а он внутри.

— А что с его багажом?

— Он его не сдавал. У него при себе только портфель, я видел, как он заносил.

— У вас есть ключ?

— Есть служебный, открывает все двери в вагоне. — Он помолчал. — Старший говорит, надо докладывать в Вашингтон и ждать полицию на перроне. Так положено по правилам. Только я подумал, что если ему плохо, сорок минут ждать долго, а до перрона еще…

Я поднялся и снял пальто с плечиков.

— Сколько до Юнион-Стейшн?

Проводник посмотрел на часы, снова на меня.

— Тридцать пять минут, сэр. Может, тридцать четыре, идем по графику.