Кухня. Мойка полная посуды, на столе восемь чашек и две пустые бутылки из-под виски. На плите кастрюля.

В столовой длинный стол под скатертью, стулья отодвинуты в беспорядке. Коридор, ковровая дорожка, на стене семейные фотографии в одинаковых рамках.

Свадьба. Дети на пляже. Мужчина с мальчиком у лодки.

В дальнем конце коридора стояли напольные часы из красного дерева, они шли. Тиканье слышалось на весь этаж.

Один агент Кучеры шел вдоль левой стены с дробовиком, второй вдоль правой, третий держал лестницу под прицелом.

Гостиная оказалась справа. В камине догорала бумага.

Кто-то жег ее всю ночь и не успел закончить. В топке лежал слой черных хлопьев в шесть дюймов, а рядом на паркете стояли две картонные коробки, еще полные и третья, опрокинутая. Бумаги из нее рассыпались веером по ковру.

Я присел и взял верхний лист двумя пальцами.

Товарная накладная. Пятое июня семьдесят третьего года.

— Позже, — сказал Кучера от двери. — Не сейчас.

Широкая и дубовая лестница вела из холла наверх, с площадкой на повороте.

Первый агент начал подниматься, держа ствол вверх. Он прошел четыре ступени.

Сверху ударил выстрел, с площадки. В закрытом пространстве лестничного пролета он прозвучал так, что у меня заложило уши.

Агент упал назад, на второго, оба покатились вниз, в холл.

Кучера выстрелил вверх с колена, из-за косяка. Другой его человек выстрелил дважды с пола.

Сверху ответили одиночным выстрелом, потом еще одним. Шальная пуля вонзилась в дубовую стойку перил в футе над моей головой, разбросав щепки.

Я стоял в дверях гостиной, справа от лестницы, с моего места площадки не было видно вообще.

Зато мне прекрасно виднелась стена над ней. Над лестничной площадкой висело зеркало в раме, большое, овальное, в позолоте.

Такие вешают в холлах чтобы гости поправляли галстук, глядя в него. В нижнем углу зеркала отражался кусок площадки.

Я увидел в отражении мужчину, стоящего на одном колене за балюстрадой, боком ко мне и перезаряжающего карабин.

Я поднял «Ремингтон», взял прицел выше уровня перил, туда, где по отражению должна быть его грудь и выстрелил.

Картечь пробила балясины.

Стрелок опрокинулся назад и упал на площадку, а его карабин съехал по ступеням вниз, к нашим ногам и остановился на третьей снизу ступеньке.

Наверху стало тихо.

Кучера сидел на полу в холле, привалившись к стене и держался за правое плечо. Рукав его рубашки потемнел от крови.

— Задело, — процедил он. — Кость, кажется, цела. Проверьте площадку.

Двое его людей пошли наверх.

Человек на площадке уже не дышал. Лет тридцати пяти, в рубашке навыпуск, босиком. Он снял обувь, чтобы бесшумно ходить по дому.

Агент из группы Кучеры, которого упал с лестницы, был жив. Пуля прошла через бронежилет и застряла в нем, сломав два ребра. Его вынесли во двор, он всю дорогу ругался, что попал в такую простую ловушку.

Второй этаж прошли за шесть минут. Все комнаты пустые.

В угловой спальне слева, откуда стреляли на улицу, на полу лежали двадцать девять стреляных гильз, аккуратно собранных в кучку у стены. Кто-то, стреляя, подбирал их и складывал вместе.

Третий этаж и мансарда пустые.

В семь двадцать один из людей Кучеры спустился и сказал мне на площадке:

— Первый этаж. Дальняя дверь справа от коридора. Заперта изнутри, но там кто-то есть, я слышал.

Дверь оказалась дубовая, с медной ручкой. Мы встали по обе стороны от нее.

— Федеральное бюро расследований! — громко сказал я. — Откройте дверь и отойдите к дальней стене.

Изнутри сразу раздался спокойный голос, без всякого напряжения:

— Открыто.

Я посмотрел на человека напротив. Тот кивнул.

Я нажал ручку и толкнул дверь стволом вперед.

Это оказался кабинет. Комната футов двадцать на восемнадцать, с окном на боковую сторону дома, закрытым тяжелой шторой.

Книжные шкафы вдоль двух стен не для чтения, а для вида, такие покупают вместе с домом.

Еще ковер. Письменный стол из мореного дуба стоящий торцом к окну. На нем зажженная настольная лампа с зеленым абажуром.

За столом, в кресле, спиной к окну, сидел Фрэнк Такер.

Пожилой, крупный и грузный, в белой рубашке с закатанными рукавами и в подтяжках. Пиджак висел на спинке кресла. Лицо серое, небритое, под глазами набрякли тяжелые мешки.

Перед ним на столе лежала пепельница с потушенной сигарой, стоял стакан с водой и лежал револьвер «Кольт Питон». Барабан откинут, патроны выложены рядом столбиком, ровно шесть штук.

Руки он держал на столе ладонями вниз, по обе стороны от револьвера. Справа стоял телефон, трубка лежала на рычаге.

Он посмотрел на меня и на дробовик в моих руках.

— Что же вы так долго? — спросил он.

Я опустил ствол на пол и остался стоять в дверях.

Человек Кучеры тихо пробрался следом, обошел стол справа, забрал «Питон» вместе с патронами и отступил к книжному шкафу.

Такер за все это время не шевельнулся. Он так и смотрел на меня.

— Фрэнсис Такер?

— К вашим услугам.

— У меня ордер на ваш арест.

— Я знаю. — Он чуть шевельнул пальцами на столешнице. — Со мной по телефону разговаривал ваш начальник в пять утра. Тот самый с итальянской фамилией.

— Дельгроссо.

— Ага он самый, — повторил Такер. — Он уже подкатывал ко мне в шестьдесят восьмом. Тогда у него ничего не вышло.

— Встаньте, пожалуйста.

Он тяжело встал, оттолкнувшись руками от подлокотников. Он оказался шести футов с небольшим роста, в комнате он занял много места.

— Руки за спину.

Он сам завел руки. Я застегнул наручники, он не сказал ни слова, только выдохнул через нос, когда железо браслета коснулось запястья.

Я зачитал ему права до последней строки. Он выслушал, глядя мимо меня, на дверной косяк.

— Понял, — сказал он.

И потом, без всякого перехода, спросил тем же спокойным голосом:

— Сколько моих вы положили?

— Что?

— Сколько моих людей? — Он посмотрел на меня. — Погибли?

Я подумал, стоит ли отвечать и решил, что стоит.

— На причале один. В овраге двое. Здесь, на лестнице еще один.

— А ваших сколько?

— Один тяжело ранен. Двое легко.

Такер медленно кивнул.

— Он выживет?

— Не знаю.

Он опустил глаза на стол, поглядел на пепельницу с потушенной сигарой.

— Я никого не отправлял в этот овраг, — сказал он. — Они сами пошли.

— Вы отправили своих людей стрелять с фасада, отвлекать нас.

— Это да, — сказал он. — Было такое.

Он сказал это так же спокойно, как будто распорядился насчет угля на зиму. Я обвел глазами кабинет.

Штора на окне задернута плотно, по низу подоткнута под подоконник, он занавешивал ее не торопясь. Стакан с водой на столе, вода в нем почти полная.

Пепельница вычищена, кроме одной сигары. На углу стола фотография в рамке, женщина и двое подростков, снятая на пляже.

— Вы просидели тут всю ночь, — сказал я. — И не стреляли.

— В кого мне стрелять? — спросил Такер. — В вас? Я тридцать один год в этом бизнесе и ни разу ни в кого не выстрелил. Не потому, что добрый. Потому, что за это дают срок, а за все другие шалости не всегда.

— Оружие лежало разряженным.

— Ну да, — согласился он. — Я его выложил в половине шестого, когда понял, что жену благополучно вывезли и она уже за Мэйн-Лайн.

Он посмотрел на фотографию на углу стола.

— Знаете, что я делал ночью?

— Жгли бумагу.

— До двух часов занимался этим, — сказал он. — А потом перестал.

— Почему?

— Потому что понял, что не успею. — Он повел плечом, насколько позволили наручники. — Там три коробки. Я жег полтора часа и сжег меньше одной. Понял, что можно сидеть до утра и жечь, а можно посидеть спокойно.

Он помолчал.

— Дельгроссо мне сказал по телефону, что вы взяли тысячу стволов и само судно. — Он поднял на меня глаза. — Это правда?

— Тысяча девяносто одна единица. Плюс патроны.

Такер очень медленно выдохнул.

— Все, — сказал он. — Ну вот и все.

Я услышал в его голосе то единственное, что за весь разговор походило на чувство. Не страх и не злость.

Облегчение.

— Мистер Такер, — сказал я. — Вы понимаете, что вам предъявят?

— Понимаю лучше вас. — Он усмехнулся одной стороной рта. — Я тридцать лет общаюсь с адвокатами. Мне предъявят федеральное оружие, сговор, нападение на федеральных служащих и еще шесть или семь пунктов, из которых половина не выдержит суда. И я получу столько, что выйду уже глубоким стариком.

— И вас это устраивает?

Он посмотрел на меня очень внимательно, я вдруг понял, что ему интересно, кто я такой и откуда взялся.

— Мне пятьдесят шесть лет, — сказал он. — Я родился на Шиппен-стрит, в трех кварталах от реки. Мой отец разгружал суда, и его отец делал то же самое. В четырнадцать лет я носил ящики на четвертом причале, а в двадцать девятом году мы ели то, что падало с поддонов.

Он кивнул на окно, за которым лежал Честнат-Хилл с платанами и каменными оградами.

— Я в этом доме живу семь лет и все семь лет знал, что это все не мое. Такие дома нам не оставляют насовсем. Ими дают попользоваться.

Он опустил голову и посмотрел на свои ботинки.

— Я всю жизнь знал, чем это кончится, — сказал он. — Все, кого я знал в этом деле мальчишкой, погибли. Я протянул дольше всех, вот и вся разница. Тридцать один год это очень много, агент. Я не жалуюсь.

— Тогда объясните мне одну вещь, — сказал я.

— Какую?

— Вам давал инструкции некий человек. Мы его взяли. Что вы можете сказать про него?

Такер молчал. Затем посмотрел в сторону.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю.

— Вы работали с ним два года.

— Я с ним не работал, — сказал Такер. — Я его слушал.

— Как его зовут?

— Не знаю. — Он поднял голову и я увидел, что он не врет. — И это чистая правда, можете записать под протокол. Он приезжал шесть раз. Ни разу не назвал имени, конторы или города. Он приезжал, ставил задачу, требовал отчет и уезжал.

— А кто платил?

— Платили не мне. Мне присылали деньги. — Такер повел головой. — Все, агент. Дальше я буду говорить только в присутствии адвоката.

— Мистер Такер…

— Только с адвокатом, — повторил он.

К девяти утра в доме работало одиннадцать человек, я запретил всем троим агентам Стедмена подходить к камину ближе чем на шесть футов.

Прежде всего мы закрыли окно и заклеили щели под дверями.

Это звучит смешно, но при работе с сожженной бумагой сквозняк опаснее всего. Обугленный лист держит форму только до первого движения воздуха.

Если он его коснется, то пепел превратится в черную пыль, восстанавливать будет нечего.

Топка была узкая, каминная, в два фута шириной. В ней лежал слой хлопьев толщиной в семь дюймов.

Я лег на паркет перед камином на живот и посветил фонарем сбоку, под острым углом.

Хлопья лежали не однородной массой. Ближе к устью, где тяга шла сильнее, все выгорело до серого цвета.

А в глубине, у задней стенки, где кислорода не хватало, бумага прогорела не полностью. Там сохранились слипшиеся пласты, черные и глянцевые, с ясно различимыми краями листов.

На некоторых из них при боковом свете читались строки.

Это я уже знал, поскольку работал с горелой бумагой. Типографская и машинописная краска содержит углерод и сажу, она отражает свет иначе, чем сама обугленная бумага.

При прямом освещении видно только черное на черном. При косом буквы блестят чуть по-другому, серебристым цветом, текст появляется на листе, как водяной знак.

— Стедмен, — сказал я, не поднимаясь. — Мне нужна ваша лаборатория и три вещи из хозяйственного магазина.

— Какие?

— Пульверизатор для опрыскивания комнатных растений. Бутылка глицерина и десять листов оконного стекла размером девять на двенадцать дюймов.

Стедмен молча записал.

— Зачем вам глицерин?

— Развести с водой один к четырем и опрыскивать пласты с расстояния в фут, туманом, не струей, — сказал я. — Обугленная бумага хрупкая как зола. Глицерин ее чуть размягчает, она перестает рассыпаться от прикосновения. Это старый прием, ему лет тридцать.

Мы работали до половины третьего дня.

Я снимал пласты из топки не руками, а подсовывал под них лист картона и переносил каждый на отдельное стекло. Потом опрыскивал.

Накрывал вторым стеклом сверху, не прижимая, а просто кладя, чтобы зафиксировать чтобы можно было переносить объекты, не роняя их.

Слипшиеся пласты мы разделяли иглой, лист за листом, под лупой на штативе.

За пять часов из топки достали двадцать девять стекол.

Плюс три коробки, которые Такер не успел донести до огня и папки бумаг рассыпанные по ковру.

С коробками вышло проще всего и одновременно хуже. Проще потому что бумага целая. Хуже потому что бумаги там получилось около четырех тысяч листов, все это предстояло изучить.

Фотографировали на месте.

Аппарат я взял свой, «Никон Ф2» на штативе, объектив пятьдесят пять миллиметров с макрокольцом. Каждое стекло снимали дважды, в косом свете от лампы, поставленной под углом градусов в пятнадцать к плоскости листа и второй раз на инфракрасную пленку.

Пленка «Кодак Хай-Спид Инфраред», светофильтр «Ратен-87», полностью исключающий видимый свет. Сажа типографской краски поглощает инфракрасное излучение иначе, чем обугленная целлюлоза. На негативе текст иногда проступает там, где глазом вообще ничего не видно.

Три кадра, три выдержки на две, четыре и восемь секунд. Точной экспозиции для такого материала не существует, никто ее не знает.

Стедмен смотрел на все это молча, потом сказал:

— Я двенадцать лет работаю в бюро по алкоголю и табаку и никогда не видел, чтобы кто-то фотографировал золу.

— Вы никогда и не работали по конторе, где жгли бумагу, — сказал я. — Обычно ее жгут в бочке во дворе. А тут камин, узкий, с плохой тягой. Ему просто не повезло с домом.

К четырем часам дня мы упаковали все двадцать девять стекол.

Каждое проложили ватой в отдельной картонной ячейке, в них поставили в деревянные ящики и застелили поролоном. Опись составили в трех экземплярах, с подписями Стедмена, моей и Гвиди.

В лабораторию Бюро в Вашингтоне я привез ящики в тот же день и мы сразу начали, работу. Отдел документов размещался на цокольном этаже, в помещении без окон, с рядами столов под лампами дневного света и с фотокомнатой в конце коридора.

Старшим по горелым документам работал человек по фамилии Ирвин Кац. Пятидесяти трех лет, тихий, в кардигане поверх рубашки в любую погоду, с манерой разговаривать вслух, когда размышляет.

Он посмотрел на первое стекло минуты три, потом сказал:

— Кто это снимал?

— Я.

— Хорошо снимали. — Он поправил лампу. — Кто клал под стекло?

— Тоже я.

— И не пытались разгладить?

— Нет.

— Вот за это отдельное спасибо, — сказал Кац. — Обычно приносят разглаженный образец. А это уже не тот документ, это просто черный порошок с претензиями.

Из двадцати девяти стекол пригодными к чтению целиком оказались четыре. Частично читаемые всего одиннадцать.

На остальных четырнадцати можно было разобрать от двух до двадцати слов, большинство из этих слов ничего не значили.

Параллельно двое людей Каца читали содержимое трех несожженных коробок, перебирая четыре тысячи двести листов, разложенных по годам.

Основную массу составляла обычная конторская документация. Накладные транспортной фирмы «Кистоун Трансфер», путевые листы, счета за ремонт грузовиков, ведомости на восемь человек штатных работников, аренда складских площадей и платежи за электричество.

Настоящая бухгалтерия, та, что показала бы девятьсот тысяч долларов оборота вместо заявленных двухсот тридцати сгорела либо вообще никогда не хранилась в доме.

Кац подозвал меня и положил на стол под лампу стекло номер семнадцать.

Пласт лежал на нем неровным куском дюймов семь на пять, обугленный до глубокого черного, с рваным краем по нижней стороне, там бумага прогорела насквозь.

Рядом Кац положил фотографию, контактный отпечаток с инфракрасного негатива, увеличенный до восьми на десять.

— Смотрите не на стекло, — сказал он. — Там вы ничего не прочитаете. Смотрите на снимок.

Я взял снимок и повернул к лампе.

На сером фоне проступали буквы, местами четко, а иногда обрывками.

Верхняя часть листа сохранилась лучше всего, она лежала внизу пласта, прижатая другими листами. В левом верхнем углу читалось тиснение шапки, в три строки.

Первая строка выгорела до двух букв. Вторая читалась целиком: «Адвокаты»

На третьей строке:

«1616 Коннектикут-авеню, С.-З., Вашингтон, округ Колумбия»

Я стоял и смотрел на этот снимок, Кац терпеливо ждал.

— Вот что там теперь, — сказал он.

Дальше, ниже шапки, шел машинописный текст. Первые четыре строки уничтожены полностью, там бумага прогорела. С пятой строки читалось вот что:

«…расчетов по договору № 71-К-114 от 3 мая 1971 г. подтверждаем перечисление за июль с.г. в пользу…»

Дальше шел разрыв. Потом:

«…через транзитный счет 7–7142-Н, „Карибьен Трейд Бэнк“, Майами, Флорида…»

Я поставил снимок на стол и сел на табурет. Кац посмотрел на меня.

— Вы знаете этот банк, — утвердительно сказал он.

— Знаю.

Я его знал очень хорошо.

Счет 7–7142-Н я впервые увидел в январе, на банковской распечатке, лежавшей в тонкой серой папке на краю стола Томпсона. Той самой папке с надписью от руки: «Уинстон, Г. несч. случай, 14 янв.». Генри Уинстон, сорок один год, бухгалтер Комитета по переизбранию президента, упал с лестницы в собственном доме через шесть дней после того, как выписал этот номер в свой рабочий журнал.

Тот же счет привел меня к Стивенсу, потом к Бёрнсу с двумя шприцами в кожаном чехле и в конце концов к Уоррену Холту.

А в феврале за то, что я по нему копал, меня отправили в Спрингфилд в позорную ссылку.

— И контору знаете, — сказал Кац.

Он снял очки и стал протирать их полой кардигана.

— Тогда я вам скажу, что тут еще есть, — сказал он. — Смотрите на нижнюю треть.

Я взял снимок обратно. Внизу листа, над самым прогоревшим краем, шли две строки, и вторая обрывалась на середине.

«Копия: Р. Дьюитт, консультант».

И последняя, оборванная:

«По поручению У. Крей…»

На этом бумага кончалась.

Я долго смотрел на этот обрыв.

Почти год я собирал информацию по кусочкам.

Денарий во рту у Корвина. Ворон на груди у Принса. Узел из трактата четвертого века.

Олдридж, входящий в подъезд на Коннектикут-авеню и выходящий с конвертом. Тетрадрахма у Форреста. Юридический адрес «Арлингтон Секьюрити Груп» в личном блокноте, а не в деле. Слова Гейла зимой. Зима в Спрингфилде, снег на дороге, Кассия на переднем сиденье.

Вот оно лежало передо мной, на стекле, в виде куска обугленной бумаги семь на пять дюймов, вытащенного из каминной топки в доме портового рэкетира в Честнат-Хилле.

Фамилия консультанта. Фамилия того, кто поручил купить крупную партию оружия.

— Кац, — сказал я. — Мне нужно заключение.

— Оно будет, — сказал он, надевая очки. — Только я вам сразу скажу неприятную вещь, чтобы вы не придумали себе ничего лишнего.

— Что же?

— В суде это само по себе не работает. — Он постучал ногтем по краю стекла. — Обугленный фрагмент без подписи и даты в читаемой части, с обрезанной фамилией. Любой защитник скажет, что «Крей» это может быть что угодно. Крейтон. Крейвен. Крейн. Я под присягой смогу утверждать только то, что вижу.

— Понимаю.

— Но зато, — сказал Кац, — у вас теперь есть номер договора и счета. А это уже не пепел. Это две цифры, по которым можно официально запрашивать банк и налоговую службу.

Он аккуратно накрыл стекло второй пластиной.

— С этого времени, — сказал он, — не работайте с остатками. Работайте с бумагами.

Я вышел на Пенсильвания-авеню в семь вечера.

Стояла жара, от которой рубашка становится мокрой за квартал. По тротуару шли служащие с портфелями, у входа в аптеку мальчишка продавал вечерний выпуск, и на первой полосе, вверху, шел заголовок про очередной день слушаний комитета Эрвина.

Я дошел до угла и остановился у телефона-автомата.

Потом достал десятицентовик и позвонил Артуру Ленцу, агенту казначейства, с которым мы весной раскручивали Холта.

Он снял трубку на третьем гудке.

— Ленц.

— Это Митчелл. У меня есть для вас кое-что новенькое.