Между спортзалом на Хайлендс-авеню и Сент-Мартинс-лейн лежало четыре квартала.

Мы прошли их за шесть минут пешком, потому что Дельгроссо еще вчера запретил подавать машину к оцеплению. Фары на пустой улице видно за полмили.

Шли молча и быстро. Дельгроссо впереди, я за ним, Стедмен с двумя своими людьми сзади. По дороге навстречу попалась только городская патрульная машина, стоявшая поперек Уиллоу-Гроув-авеню с погашенными огнями.

Выстрелы за это время прозвучали еще четыре раза. Через неравные промежутки, всегда по два подряд.

За квартал до места нас перехватил сержант Гвиди в форме.

— Дальше по тротуару не идите, — предупредил он. — Правая сторона улицы простреливается от угла. Идите дворами.

Мы так и сделали.

Дом доктора стоял прямо напротив особняка Такера, через Сент-Мартинс-лейн, такой же каменный, трехэтажный, с застекленной верандой и с яблоней у крыльца. Вчера в час ночи мы вывели отсюда самого доктора с женой, и он, уходя, оставил на кухонном столе записку с телефоном сестры в Джермантауне.

Через заднюю дверь мы вошли в темный коридор, пахнущий кофе и лекарствами.

Внутри уже работали наши люди.

В прихожей на полу лежали брезентовые мешки нью-йоркской группы. Люди быстро ходили по лестнице вверх и вниз, не зажигая света. Кто-то в темноте столовой раскладывал на обеденном столе рацию и запасные батареи.

Кучера встретил нас на площадке второго этажа.

— Второй этаж, левое окно от нас, — сказал он. — Работает одиночными. Двадцать три выстрела за четыре минуты. Вспышку не видно, бьет из глубины комнаты.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил Дельгроссо.

— У Гвиди полицейского ранило в руку. У Стедмена человеку рассекло щеку, осколком от камня. Прямых попаданий пока нет.

— Ну это временно, — мрачно заметил Дельгроссо.

Кучера повел нас в спальню на фасадной стороне.

Там уже подготовили окна. Шторы задернули полностью, оставив по четыре дюйма щели у самой рамы.

Свет во всем доме потушили, вдоль подоконника положили снятый с кровати матрас, свернутый в вал. Двое оперативников лежали за этим валом, третий сидел на полу у стены с винтовкой на коленях.

— Не подходите к окну ближе трех футов, — сказал Кучера. — Из темной комнаты вас не видно только на расстоянии.

Я лег на пол рядом с валом и посмотрел в щель.

Отсюда, со второго этажа, просматривался весь особняк Такера. Фасад, крыльцо в четыре ступени, каменная ограда, гараж справа и подъездная дорожка с двумя машинами.

Небо над крышей уже начало сереть. В левом окне второго этажа ничего не двигалось.

Стедмен ушел к своим за ограду соседнего участка. Дельгроссо остался в столовой у рации.

Я взял у Кучеры бинокль, спустился вниз, вышел через боковую дверь в сад и по-пластунски прополз двадцать ярдов до каменной ограды, отделяющей участок доктора от улицы.

Там, за оградой, уже лежали четверо. Я лег пятым, с левого края и подтянул рацию к себе.

Часы показывали пять часов двенадцать минут. Через полторы минуты первая пуля попала в кладку в четырех футах справа от меня.

Я лежал за ней с биноклем, на мокрой от росы траве соседнего участка и сначала не понял, что произошло. Просто по кладке коротко щелкнуло, в лицо ударило пылью от известкового раствора.

Звука выстрела в ту секунду я не слышал вовсе. Он донесся на полсекунды позже, откуда-то сверху и слева, прозвучал негромко, будто кто-то хлопнул доской по асфальту.

— Пригнитесь! — крикнул Стедмен слева от меня. — Всем пригнуться!

Стреляли из левого окна второго этажа. Штору с него сняли еще вчера днем, теперь оттуда шел стабильный и экономный огонь одиночными. Два выстрела, пауза в пять-шесть секунд, затем снова два выстрела.

Вспышек с улицы никто не видел. Стрелок работал из глубины комнаты, футах в десяти от проема. Он стоял в темноте, с такой позиции ни ствола, ни человека снаружи не разглядеть, а для него в светлом окне все видно как в рамке.

Кучера с чердака дома напротив ответил тремя выстрелами.

Пули угодили в сланец левее окна, от стены брызнула серая крошка.

— Не по стене! — крикнул он вниз кому-то из своих. — В стену не бейте, бесполезно!

За оградой напротив, за машиной Гвиди, кто-то громко выругался и сел на асфальт.

— Мне задело руку! — Голос был молодой и ясный. — Мне попали в руку!

— Тащите его назад, за колесо!

Слева от меня, в двенадцати ярдах, агент Стедмена по фамилии Данн стоял на колене за каменным столбом ворот. Пуля ударила в угол столба, осколок камня рассек ему щеку от скулы до подбородка.

Он сел, зажал лицо ладонью, между пальцами сразу потекла кровь.

— Медика! — заорал Стедмен.

Я лежал неподвижно.

Стрелять из служебного револьвера на расстоянии в восемьдесят ярдов по темному окну не имело смысла. А картечь на такой дистанции не долетит и на треть.

Вместо этого я смотрел на часы и считал. За первые три минуты я насчитал двадцать два выстрела.

К концу третьей минуты стало ясно, что стрелков трое. Всего трое.

Первый стрелял из левого окна на втором этаже. Быстрый хлопок, ровный темп, через каждые пять-шесть секунд. Судя по звуку это винтовочные патроны, скорее всего, винтовка из тех самых чехлов, которые заносили в дом вчера утром.

Другой стрелок работал с первого этажа, из окна правее двери. Звук глуше и ниже, намного реже, раз в пятнадцать-двадцать секунд, явно наугад, по улице.

И последний стрелял из-за угла дома, со стороны гаража. Из дробовика.

Он бухнул четыре раза за все время, ни разу никуда не попал. С шестидесяти ярдов дробовик не достанет, стреляющий это знал.

Я опустил бинокль и посмотрел на дом. Все три окна на фасаде.

Ни одного выстрела сбоку или из окон второго этажа справа, откуда простреливался весь подъезд и половина улицы. И еще ни одного из мансарды, откуда просматривается вообще все.

Стедмен подполз ко мне вдоль ограды.

— Митчелл, что вы там разглядываете?

— Их трое, — ответил я.

— Кросс насчитал девять.

— В доме девять, а стреляют трое. — Я показал биноклем. — И смотрите, как стреляют. Двадцать пуль за пару минут и ни одного попадания в человека. Данну разбило щеку камнем, полицейскому рикошетом от машины. Прямых попаданий нет.

— Так это же хорошо.

— Это очень плохо, — возразил я. — Стедмен, человек из левого окна стреляет из глубины комнаты, вспышки не видны. Он нарочно мажет.

Стедмен посмотрел на меня и перевел взгляд на дом.

— Зачем это?

— Чтобы мы лежали здесь.

С фасада прозвучало еще два выстрела. Я перевернулся на спину, вытащил рацию из-под себя и вдавил тангенту.

— Данахер это Митчелл. Как у вас там ситуация?

Ответ раздался не сразу.

— Все тихо, — наконец донеслось из рации.

— Что вы видите?

— Ничего не вижу, — ответил Данахер. — Задний двор пустой. Свет в доме не горит с этой стороны.

Я лежал на спине и смотрел в сереющее небо между платанами.

Задний двор пустой. Фасад темный. А спереди трое человек все это время стреляют без перерыва.

— Данахер, — сказал я. — Всем вниз, на склон. Немедленно. Они уходят через парк.

Рация захрипела.

— Повторите.

— Они уходят через…

В этот момент из-за деревьев, из оврага, в четырехстах ярдах ниже нас, донесся шум.

Сначала одиночный выстрел. Потом сразу три подряд. Затем длинная, рваная, беспорядочная стрельба, в которой уже ничего нельзя было разобрать.

Стедмен приподнялся на локте.

— Господи, — сказал он.

Я уже полз назад, к калитке. Когда оказался вне зоны огня, побежал через дворы не разбирая дороги.

Перелез две изгороди, разбил чью-то парниковую раму коленом, прошел насквозь через розарий и вышел на край склона в пятидесяти ярдах правее того места, где стоял Данахер.

Дальше начинался Уиссахикон.

Парк Уиссахикон это не парк в обычном смысле. Это ущелье в семьсот акров, прорезанное ручьем, с крутыми склонами, заросшими старым буком и тюльпановым деревом.

Днем тут гуляют с колясками. В четверть шестого утра в августе тут кромешная темнота, такая бывает в лесу за час до рассвета. Верхушки деревьев уже видны на фоне неба, а внизу, между стволами, не видно вообще ничего.

Склон уходил вниз на добрых полтораста футов, под углом градусов в тридцать, был покрыт мокрой глиной и палой листвой.

Стрельба шла оттуда, снизу и левее.

Я пошел вниз боком, упираясь каблуками, придерживаясь за молодые стволы, с «Ремингтоном» в правой руке.

Через двадцать ярдов я понял, что происходит.

Стреляли с двух сторон.

Снизу, от ручья, короткими выстрелами, вверх по склону. Сверху, с тропы, вниз. Между этими двумя направлениями на склоне мелькали фигуры людей, в темноте не различить было, чьи.

— Данахер! — крикнул я. — Кто снизу?

— Не знаю! — донеслось откуда-то слева. — Внизу Проктор и Хайнс, они на нижней тропе!

— Тогда прекратите стрелять вниз!

— Они не слышат!

Я сполз еще ярдов на тридцать и лег за поваленным буком.

Отсюда стало кое-что видно.

Ниже, футах в шестидесяти, склон сходился в узкое горло, обе стороны падали к ручью, между ними оставался проход шириной ярдов в десять, по камням и мелкой воде.

По нему пытались пройти шестеро человек. Двое впереди налегке, без оружия, быстро и вниз по воде.

Четверо сзади прикрывали их, как положено. Стреляли вверх по склону, другие перебегали, потом менялись. Никакой паники или кучного бега.

Так уходит группа, которую этому учили.

Сверху по ним били с тропы. Кто-то из людей Данахера опустошил в темноту весь барабан, я слышал, как пули свистят в листве.

Снизу, с левой стороны горлышка, поднялся человек. Из-за камня в двадцати пяти ярдах от уходящих, я разглядел светлое пятно рубашки и ремень с кобурой.

Это наш человек. Он вскинул револьвер и крикнул что-то, слов я не разобрал.

Он стоял в полный рост, между двух склонов, на фоне воды ручья его силуэт виднелся очень четко.

Двое прикрывающих одновременно развернулись к нему.

Я выстрелил первым.

Дистанция была ярдов тридцать пять, для картечи многовато, кучность на такой дальности расходится футов на пять. Половина заряда ушла в кусты. Но другая половина попала в цель.

Ближний из двоих стрелков упал сразу в воду, его понесло на два фута вниз по течению, пока он не зацепился о камень.

Второй развернулся на выстрел и трижды выстрелил в мою сторону. Пули пролетели выше, задели бук, в лицо мне полетела кора.

Я передернул цевье и выстрелил еще раз, уже не целясь толком, просто в нужном направлении и сполз с поваленного ствола вбок.

Человек внизу, в светлой рубашке, наконец упал за камень.

Я скатился к нему по склону последние двадцать ярдов на спине, тормозя каблуками, и оказался в воде по щиколотку.

Это был Хайнс, двадцати шести лет от роду, из филадельфийского отделения, полгода после академии.

Он сидел за камнем с револьвером в руке и дышал так, будто пробежал милю.

— Вы зачем встали? — сказал я.

— Я думал, они сдаются.

— В следующий раз не думайте, это для вас вредно.

Оставшиеся трое стрелков поняли, что проход перекрыт снизу и повернули на левый склон. Вверх, наискось, к пешеходному мостику.

А по левому склону в это время спускались люди Данахера.

Я слышал, как они идут. Кто-то проломил сушняк как медведь. Другой съехал по глине, еще один кричал «слева, слева!». И еще слышал, как снизу и сверху одновременно идет стрельба.

— Не стрелять! — заорал я во всю глотку. — Не стрелять! Прекратите огонь!

Меня не услышали. Только раздался один выстрел, отдельно от остальных, сверху, с тридцати ярдов. Кто-то внизу на середине склона, коротко вскрикнул и покатился вниз.

Стрельба оборвалась разом, словно обрубили.

Секунд десять в овраге стояла полная тишина, было слышно только бегущую воду ручья.

Потом снизу закричали:

— Свой! Это свой! Прекратить огонь, тут свой!

Проктор лежал на склоне, футах в сорока от воды, лицом вверх, зацепившись плечом за корень. Пуля вошла ниже жилета, в живот. Стреляли сверху и с большого расстояния, так что пуля прошла насквозь.

Я снял с него жилет ножом, разрезав ремни, задрал рубашку и посветил фонарем.

Входное отверстие маленькое и аккуратное. Выходное на спине с два пальца. Крови под ним натекло много, она шла темная, ровным потоком, без пульсации, это единственное, что давало надежду.

Он смотрел на меня совершенно ясными глазами.

— Митчелл, — сказал он. — Я вас узнал.

— Не разговаривайте.

— Мне не больно. Совсем не больно. Это ведь плохо?

— Это нормально. Так бывает первые полчаса.

Я сунул в рану индивидуальный пакет, натянул сверху сложенную вчетверо рубашку, снятую с себя и туго стянул все это его же ремнем, поверх живота.

Данахер спустился к нам через минуту.

Он встал на колено рядом, посмотрел на Проктора и на меня.

Лицо у него в предрассветных сумерках было серое.

— Это с тропы стреляли, — сказал он.

— Я знаю. Возьмите его за ноги.

Наверх мы тащили его сорок минут.

Носилок не было, спустить их по этому склону все равно не смогли бы. Мы взяли плащ-палатку из машины Данахера, положили его на нее и понесли вчетвером, я и Хайнс сзади, Данахер и еще один спереди.

Сто пятьдесят футов подъема по мокрой глине под углом в тридцать градусов.

Идти получалось шагов по восемь, потом приходилось останавливаться. Ноги елозили по глине, дважды мы всей группой сползали обратно ярда на три.

Плащ-палатка провисала посередине, мне приходилось идти согнувшись, держа раненого под лопатки, чтобы он не складывался пополам.

Я всю дорогу держал левой рукой повязку.

На середине подъема он потерял сознание, и я решил, что он уже погиб. Но Проктор открыл глаза и спросил, где его дробовик.

— Внизу остался.

— Заберите, — сказал он. — Меня за него по описи спросят.

Наверх мы вышли в двадцать минут седьмого, к самой ограде, где уже стояла санитарная машина. Медики забрали его на носилки за полминуты и увезли в больницу Честнат-Хилл, до которой отсюда семь минут ходу.

Ему сделали операцию в семь сорок утра, он ее пережил. Пуля прошла через печень и порвала кишечник в двух местах. Он вышел из больницы в конце сентября и в Бюро больше не вернулся.

В рапорте Данахера потом стояло «ранение получено в условиях ограниченной видимости, установить конкретного стрелявшего не представилось возможным».

Это была правда.

Из шестерых в овраге двое остались лежать в воде. Одного, того, с простреленной ногой, Хайнс вытащил из ручья за шиворот, он упал лицом вниз и захлебывался в восемнадцати дюймах воды. Двое сдались на мостике через десять минут.

Один ушел. Его взяли в четверть первого дня, в трех милях выше по ручью, без обуви и без оружия.

Я сидел на камне посреди ручья, в воде по колено и разряжал «Ремингтон».

В магазине оставалось два патрона. В кармане куртки еще два.

Куртки, впрочем, тоже уже не было, она осталась на склоне, а рубашка ушла на повязку. Я сидел в мокрой майке, на локтях у меня подсыхала чужая кровь.

Светало уже по-настоящему. Над оврагом, между черными стволами, небо стало желтым, первые птицы щебетали так, будто ничего не произошло.

Рация лежала рядом на камне. Вскоре она опять захрипела.

— Всем постам, — сказал Стедмен. — Огонь с фасада прекратился. Из парадной двери вышли трое. Руки на виду, оружие бросили на крыльцо.

Он сделал паузу.

— Повторяю, их трое. Больше никто не выходит.

Я поднялся с камня, взял дробовик и пошел вверх по склону. Вскоре я вышел к ограде участка доктора мокрый до пояса, в майке, с чужой кровью на предплечьях.

Стедмен посмотрел на меня и молча снял с себя куртку.

— Наденьте. Тут репортеры будут к восьми.

На улице стояла та особая тишина, которая наступает после стрельбы. Ни птиц. Ни машин. Только где-то за два квартала работал на холостых мотор санитарной машины.

Трое стрелков лежали на асфальте перед крыльцом особняка, лицом вниз, с руками за головой. Двое людей Кучеры стояли над ними. На ступенях крыльца валялись три винтовки, две «М1» и охотничий «Ремингтон» с оптикой.

Дельгроссо стоял у калитки и разговаривал с Кучерой.

— Полчаса стреляли и вышли сами, — сказал он мне, когда я подошел. — Без единого условия.

— Им приказали, — сказал я. — Отработать полчаса и сдаться.

— Зачем?

— Затем, что это как раз столько, сколько нужно, чтобы дойти по оврагу до Линкольн-драйв и сесть в машину, чтобы уйти.

Кучера кивнул на дом.

— Внутри осталось один или двое. И это как раз самый плохой расклад. Но ничего не поделаешь надо заходить

Первыми шли четверо его людей, он пятым, а я шестым. Дельгроссо остался у калитки, не потому, что струсил, а потому, что старший операции в дом не заходит, он это знал лучше всех.

Мы пошли не через парадную дверь, а через кухонную, с левой стороны, из-за гаража. Дверь оказалась не заперта.