Проезд между складами номер три и номер пять вел от Делавэр-авеню к воде. Двадцать два фута ширины, кирпичные стены по обе стороны на всю высоту, асфальт с колеями от грузовиков. Днем здесь стоял сквозняк, ночью глухо, как в трубе.

Мы дошли туда за две минуты.

С дальнего конца, со стороны улицы, проезд перекрывал мусоровоз, поставленный поперек, с поднятым капотом и с открытыми дверями, будто у него действительно заглох мотор. Между ним и стеной оставалось фута полтора.

В сорока футах перед мусоровозом стоял темно-синий «Крайслер Ньюпорт», семьдесят первого года выпуска, носом к выезду.

Стоял он неправильно.

Покрышка на правом переднем колесе сошла с обода и лежала гармошкой. Капот пробит в двух местах.

Передний бампер и правое крыло смяты о кирпичную стену, машина вломилась туда на скорости и остановилась, зацепившись за угол выступа. От штабеля пустой тары, стоявшего у стены, остались щепки и доски разбросанные по асфальту.

Водительская дверь распахнута настежь.

В десяти ярдах от машины, у стены на асфальте лежал человек, над ним стоял на коленях медик из городской скорой.

— Гарви, — сказал Данахер. — Как он?

Наш человек стоял тут же, без шляпы, с рассеченной бровью и с кровью, размазанной по всей левой щеке. Правый рукав пиджака оторван у плеча.

Дельгроссо присел рядом с медиком.

— Как он?

— Живой, — ответил медик, не поднимая головы. — Колотое ранение, левый бок ниже ребер. Вошло под жилет, снизу вверх. Крови много, но давление держит. Мне нужна машина сюда, я его на руках не донесу.

— Машина будет через минуту.

Гарви лежал с открытыми глазами и смотрел в небо между стенами, где уже посерело.

— Я его взял, — пробормотал он неразборчиво. — Я его все-таки взял.

— Взял, взял, — сказал Данахер. — Молчи. Ты молодец.

Задержанный сидел на асфальте у заднего колеса «Крайслера», спиной к машине, со скованными за спиной руками.

Рядом с ним стоял второй агент, Проктор, держа в руках дробовик стволом вниз.

Дельгроссо повернулся к Данахеру.

— Рассказывайте что тут случилось. Только коротко.

Данахер вытер щеку тыльной стороной ладони и посмотрел на руку.

— Мусоровоз я вывел, как условились, по первому же сигналу. Встал поперек дороги в два сорок четыре. Мы с Гарви и Проктором зашли в проезд пешком с улицы, вдоль стены, чтобы не светиться.

— Он вас видел?

— Нет, он нас услышал. — Данахер сплюнул. — Как только на пирсе началась стрельба, он завел мотор. Мы были в шестидесяти ярдах. Я думал, он поедет на нас, к выезду. А он рванул задом.

— Как это?

— Задом, к воде, — сказал Данахер. — Быстро, по прямой, на участке дороги двадцати двух футах ширины, ни разу не коснулся стены. Я в жизни так не сдам даже днем. Он прошел ярдов сорок назад, встал, развернулся в два приема и поехал на нас.

— Прямо на вас?

— Не на нас, а на тару. — Данахер показал на щепки. — Он видел, что мусоровоз стоит наглухо, а слева у стены штабель пустых поддонов в шесть футов высотой. И он решил, что штабель пустой и легкий, он его снесет и пройдет между ним и мусоровозом.

— И как у него получилось?

— Этот сукин сан мог бы пройти, — сказал Данахер. — Только Гарви уже стоял за этим штабелем.

Он помолчал.

— Я стрелял по колесу с двадцати ярдов, попал со второго выстрела. Проктор бил по капоту. Машину повело, она снесла тару и зацепилась за угол. Гарви сбил с ног, он упал.

— Что было дальше?

— Дальше он вышел. — Данахер посмотрел на сидящего у колеса человека. — Не побежал. Вышел из машины, посмотрел на мусоровоз, посмотрел на нас и пошел пешком к воде. Спокойно пошел, шагом. Я ему кричу стой, федеральное бюро. А он идет как у себя в саду.

— А что было с Гарви?

— Он поднялся и пошел ему наперерез вдоль стены, чтобы отрезать от выхода из тупика. Он ближе всех был.

Данахер снова провел ладонью по лицу.

— Я думал, тот его просто оттолкнет. Гарви весит двести десять фунтов, ему всего двадцать девять лет. — Он покачал головой. — Но его не толкнул, просто пропустил его руку мимо себя, поднырнул и ударил снизу. Один раз. Я даже не увидел, чем.

— Что это было, черт возьми?

Проктор молча показал. На асфальте, в трех футах от машины, лежал нож с узким лезвием дюймов в пять, в форме листа, с деревянной рукоятью в обмотке. Не выкидной и не финский. Такой в магазине не купишь.

— Он его бросил сам, — сказал Проктор. — Когда я в него упер ствол с расстояния в четыре фута. Почему я не пристрелил, ума не приложу

Я подошел и посмотрел на нож, не касаясь его.

Лезвие вычищено, кромка правлена вручную, обмотка на рукояти сделана аккуратно, виток к витку, покрыта чем-то вроде лака.

— Данахер, — сказал я. — А как вы его задержали?

Данахер потрогал бровь.

— Втроем, — сказал он коротко. — И то не сразу.

Я подошел к машине и присел на корточки в четырех футах от задержанного. Он поднял голову и посмотрел на меня.

Возраст лет пятьдесят или около того. Худой, сухой, жилистый, не тощий, каким становятся с возрастом, а намеренно стройный, нарочно и по многолетней привычке.

Волосы седые, коротко стриженные, на висках сбрито до кожи. Лицо узкое, без единой лишней складки, чисто выбритое, и это в четыре утра, после ночи проведенной за рулем.

Серый пиджак, снятый и лежащий сложенный на заднем сиденье. Белая рубашка, галстук на месте, узел затянут. Правая штанина порвана на колене, через дыру видна ссадина. На левой скуле наливался кровоподтек.

Ботинки черные, зашнурованные, несмотря на всю ночь в этом тупике, на них не заметно ни пятнышка грязи.

Он сидел с прямой спиной. Не привалившись к колесу и не сгорбившись, а прямо держа спину. С учетом скованных за спиной рук видно, что это стоило ему заметных усилий.

Дышал он ровно.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Я ждал одного из двух, того что он начнет утверждать будто произошла ошибка, он ехал мимо и испугался стрельбы. Либо просто промолчит и отвернется.

Он не сделал ни того, ни другого. Сидел и внимательно рассматривал меня.

Прошелся пронзительным взглядом по моему лицу, рукам и «Ремингтону», который я продолжал держать в левой. Снова вернулся к моему лицу.

Он смотрел на меня как на неодушевленный предмет, который надо будет описать в отчете. По-моему он меня узнал.

— Я задал вопрос, — напомнил я.

— Я его слышал, — усмехнулся он.

Голос у него оказался тихим и низким, он тщательно выговаривал слова. Очень похожий на тот, что я слышал на катушке в подвале мастерской.

У меня по спине прошел холод, я постарался, чтобы это не отразилось на лице.

— Вы сегодня зарезали федерального агента, — сказал я.

— Он еще жив.

Он произнес это не как оправдание, а словно поправляя мою ошибку.

— Вам это откуда известно?

— Медик работает уже одиннадцать минут и пока что даже не поднимался, — ответил он. — Значит, работает не зря.

Он говорил, глядя мне в лицо, ни разу не отвел глаз.

Я поднялся на ноги.

— У вас есть оружие?

— Обыщите. Если найдете оно ваше.

Проктор его уже обыскал, но я обыскал заново уже сам.

В карманах брюк ничего. Ни ключей, ни мелочи, ни платка. В нагрудном кармане рубашки тоже ничего.

Наручные часы. Я снял их и осмотрел.

«Гамильтон» со стальным корпусом и черным циферблатом и белыми цифрами, светящимися метками. Военного образца, из тех, что выдавали армейским офицерам.

Ремешок кожаный, потемневший, много раз переставленный. Новые дырочки пробиты вручную, шилом.

Стекло на часах треснуло при аварии в тупике. Но стрелки все равно двигались.

Я посмотрел на них, потом на человека.

— Вы на них смотрели, — сказал я. — Когда вас положили. Данахер сказал, что вы, лежа на асфальте с рукой за спиной, повернули запястье и посмотрели на часы.

Он не ответил.

— Зачем вы посмотрели на время?

— Старая привычка, — сказал он.

— На часы глядит человек, у которого есть расписание.

Он ничего не ответил. Дельгроссо подошел и встал рядом со мной.

— Данахер, увозите его, — сказал он. — В окружную тюрьму, отдельно от тех, что взяты на пирсе. Полная изоляция. Чтобы не пересекался ни с кем ни в машине, ни в коридоре.

— Понял.

Задержанного подняли на ноги. Он встал сам, без помощи, и, выпрямившись, машинально одернул подбородок и развел плечи. Так делает военный человек, вставая в строй, эту привычку тоже трудно вытравить из себя.

Он посмотрел на меня еще раз.

— Мне понадобится адвокат, — предупредил он.

— Он у вас будет.

— И еще. — Он чуть повернул голову к Дельгроссо. — Ваш человек с ножевым ранением. Разрез идет снизу вверх он под левым подреберьем. Скажите врачу в приемном покое, чтобы посмотрели диафрагму. Такое часто пропускают.

Дельгроссо долго смотрел на него.

— Уводите, — наконец сказал он.

Машину мы осматривали при свете фар и двух фонарей.

Темно-синий «Крайслер Ньюпорт» семьдесят первого года, номера штата Мэриленд. Данахер записал их и отправил запрос по рации в Балтимор, ответ обещали прислать к семи утра.

Салон чистый. Ни окурков, ни оберток, ни песка на ковриках. В бардачке карта дорог штата Пенсильвания, фонарь, аптечка, регистрационная карточка на незнакомое имя, которое мне ни о чем не говорило.

На переднем сиденье справа, стоял термос и лежал бинокль в чехле.

Термос я открыл. Кофе, черный, без сахара, еще теплый. На заднем сиденье лежал сложенный пиджак и под ним портфель.

Кожаный, коричневый, потертый по углам, с двумя незапертыми замками.

Дельгроссо посмотрел на меня.

— Векслер оторвет нам головы.

— Машина брошена на месте преступления при попытке скрыться, — сказал я. — Осмотр законный. Вскрывать не будем, он не заперт.

Я надел перчатки и раскрыл портфель на капоте. Внутри лежало три вещи.

Сложенный вчетверо лист миллиметровой бумаги.

Я развернул его на капоте, придавив углы фонарем и термосом.

На листе от руки, карандашом по линейке, был вычерчен четырнадцатый причал.

Причальная стенка. Габариты в футах, точно проставленные.

Склады номер три и номер пять с указанием размеров. Проезд между ними тоже с точной шириной в двадцать два фута.

Позиции обоих кранов, отмеченные квадратами. Штабель тары. Ворота с Делавэр-авеню.

Справа столбиком прописан тайминг.

Постановка борта отсчет — 00 минут. Первый строп плюс шесть минут. Разгрузка сорок минут, не более.

Вывоз первой машины еще восемнадцать минут. Второй плюс тридцать одна минута. Отход площадки плюс сорок четыре минуты. Ниже, отдельной строкой: «Сверка часов накануне, вечером. Расхождение свыше одной минуты замена человека».

И в самом низу, под чертой, тремя короткими строчками маршрут отхода. Не для грузовиков, а для одной машины. Проезд, затем на Делавэр-авеню и налево. Улица Тэскер и дальше на юг.

Я стоял и смотрел на этот лист. Аккуратный карандашный шрифт. Цифры, поставленные с нажимом. Линии, проведенные по линейке, без единой кривой.

Все точно так, как рассказывал мне Мазурек в комнате с дребезжащей лампой на восьмом этаже, две недели и одну жизнь назад.

Он приезжает и раскладывает бумагу на столе. Чертит от руки линейкой. Расписывает по минутам. Часы сверяет со всеми в комнате.

— Дельгроссо, — позвал я.

Вторая вещь оказалась разлинованным блокнотом в жестком переплете, форматом в пол-листа.

Я пролистал его.

Он весь состоял из отчетов. Датированные записи, каждая по одной странице, каждая по одной и той же схеме.

Дата, объект, время начала и окончания, состав, по каждому человеку расписано время прибытия и время убытия, отдельной графой отклонения от расписания в минутах.

Записей набралось около тридцати, начиная с осени семьдесят первого. Имен нигде не было, только номера, от первого до девятого.

На последней заполненной странице стояла дата двенадцатого августа и заголовок. Дальше шли графы, приготовленные заранее, так и не заполненные.

Он собирался записать в них результаты сегодняшнего визита.

И еще кое-что лежало в боковом кармане портфеля, в конверте без надписи. Внутри конверта сложенный вдвое лист, отпечатанный на машинке, на плотной кремовой бумаге.

Бланк.

В левом верхнем углу тисненая шапка в три строки, темно-серым: «КРЕЙН, ДЭВИС И ХОЛТ». Адвокатская контора. Коннектикут-авеню, северо-запад, 1616, Вашингтон, округ Колумбия

Текст занимал восемь строчек. Ничего, что стоило бы читать.

Подтверждение о продлении договора на консультационные услуги в области промышленной и объектовой безопасности, срок до тридцать первого декабря семьдесят третьего года, оплата ежемесячно, безналичным расчетом.

Ни адресата, ни фамилии консультанта. Только номер договора. Подпись внизу от руки, размашисто, синими чернилами, разобрать там получилось всего одну букву.

Я стоял на освещенном причале, держал этот лист в руке и не мог заставить себя положить его обратно.

Коннектикут-авеню, шестнадцать шестнадцать. Здание, в которое заходил Олдридж в феврале. Здание, где зарегистрирована «Арлингтон Секьюрити Груп». Тот адрес, который я в январе записал в личный блокнот, а не в дело.

Я думал, что до него еще полтора года работы.

А он лежал в портфеле на заднем сиденье «Крайслера» в филадельфийском проезде между двумя складами.

— Митчелл, — спросил Дельгроссо. — Что там?

Я аккуратно сложил лист и убрал в конверт.

— Юридическая фирма, — сказал я. — В Вашингтоне.

— Это я прочитал. Что это значит?

Я посмотрел на него. Я не мог ему ничего сказать. Не только потому, что не доверял, еще и оттого что человек, узнавший про Реестр, живет только до того момента, пока это не покажется кому-то чересчур роскошным.

— Это значит, что человека в наручниках нанимали не в Филадельфии, — сказал я. — И что платили ему по договору, с чеками и налоговой отчетностью.

Дельгроссо очень внимательно посмотрел на меня.

— Митчелл, — сказал он. — Недавно вы сказали, что утечка идет через Вашингтон. А теперь вы прячете бланк с вашингтонской юридической фирмой и стряпаете лицо человека, который знает больше, чем говорит.

— Так и есть, — сказал я.

— Ну хоть бы честно ответил.

Он посмотрел на портфель и на восток, где над складом номер три уже занимался настоящий рассвет.

— Сколько уже времени?

Я посмотрел на свои часы.

— Без четверти пять.

Тут до нас обоих кое-что дошло, почти одновременно.

— Данахер увез его в окружную тюрьму, — медленно сказал Дельгроссо. — В окружную тюрьму на Стейт-роуд. Оформление в приемном покое, там дежурный сержант, регистрационный журнал и телефон в коридоре.

— И четверо раненых в трех больницах, — сказал я. — С городской скорой, медиками, приемными покоями, где сидят родственники и репортеры.

— Шестеро задержанных, у которых по закону есть право на один звонок.

Дельгроссо швырнул сигарету на асфальт.

— К шести Такер будет знать все, что здесь случилось, — сказал он. — Кого взяли, кто убит и что там с грузом.

— А Векслер выпишет ордер только к девяти.

— Векслер сейчас мирно спит у себя дома в Нарберте, — усмехнулся Дельгроссо, — судья Кэссиди тоже спит дома в Хаверфорде. До девяти утра я не имею права вломиться ни к кому из них.

Он развернулся к машинам.

— Гвиди! — крикнул он в проезд. — Или сюда!

Я закрыл портфель и взял его под мышку. Над Делавэром вставало солнце, первые его лучи легли на кирпичную стену склада номер три, как прожектор.

Гвиди подбежал через проезд, на ходу застегивая ворот.

— У вас есть люди в приемных покоях? — спросил Дельгроссо.

— В двух из трех больниц.

— Поставьте еще и в третий тоже. И на телефоны в тюрьме на Стейт-роуд. Никаких звонков задержанным до девяти. Право на звонок никто не отменял, но пусть аппарат будет занят.

Гвиди кивнул и побежал исполнять.

— А вы куда? — спросил Дельгроссо.

— В контору на Делавэр-авеню, — сказал я. — Но входить не буду. Встану напротив и буду наблюдать. Если Такер начнет жечь бумаги, дым пойдет из трубы, это будет уничтожение доказательств у нас на глазах. Тогда ордер не нужен.

— А если не начнет?

— Тогда дождемся девяти утра и возьмем его по закону.

Дельгроссо посмотрел на портфель у меня под мышкой.

— А с этим что будет?

— Это, — сказал я, — я сегодня же вечером повезу в Вашингтон. Сам, ни в коем случае не буду отправлять телетайпом.