Снаряжение выдавали в подвале с девяти вечера.

Каждому достался жилет, дробовик или карабин по списку, две запасные обоймы, наручники, фонарь с красным светофильтром и свисток. Радиостанции проверяли по одной, вызовом с этажа на этаж, на каждой писали мелом номер и позывной.

Я взял «Ремингтон-870» с укороченным стволом, пять патронов картечью и еще пять сунул в кармане куртки. Служебный «Смит-Вессон» спрятал в кобуру под левую руку, шесть патронов в барабане и шесть в петельках на ремне.

Дельгроссо ходил между столами и проверял выборочно фонари, свистки, батарейки и шнуровку.

— Где наручники?

— На поясе.

— На поясе они у вас за жилет буду. цепляться. Переставьте назад.

В четверть одиннадцатого я поднялся на восьмой этаж и позвонил домой с аппарата в общей комнате. Все уже разошлись, свет горел только над двумя столами.

Николь сняла трубку после третьего гудка. Судя по звуку, стояла на кухне, за спиной у нее гудел холодильник.

— Это я.

— Ты в Филадельфии?

— Уже тут. Вернулся в понедельник.

— Я поняла по газетам, что в Неваде все благополучно закончилось. — Она помолчала. — Мне звонила твоя сестра. Кэрол видела тебя по телевизору и хотела знать, правда ли ты ловил летающую тарелку.

— Скажи, что я поймал ее.

— Хорошо. — Она помолчала. — Что у тебя сегодня?

Я посмотрел на пустую комнату.

— Работа у реки. Ночью.

— Будет жарко?

— Разве у меня бывает иначе.

Она не стала спрашивать дальше. За время знакомства со мной она научилась не спрашивать подробности по телефону, а я научился не врать по мелочам.

— Сколько человек будет с тобой?

— Около шестидесяти.

— Хорошо, — сказала она. — А то я думала ты опять пойдешь на плохих парней один с кольтом в руках.

— Нет в этот раз меня будут прикрывать. Даже не так, я там буду стоять в стороне.

Стало, как она переставила что-то на столе.

— Итан.

— Да.

— В прошлый раз, когда ты уезжал брать кого-то на причале, ты вернулся с рукой на перевязи.

— Тогда я был на причале вдвоем с Брэдшоу и без жилета.

— А сегодня?

— Сегодня у меня будет жилет, восемнадцать человек рядом, катер береговой охраны и городская полиция на двух перекрестках.

— Ты все равно полезешь первым, я же знаю.

Я помолчал.

— Не первым, — сказал я. — Я же говорю, в середине цепочки. Меня туда взяли консультантом, а не старшим.

— Ты слышишь, как это звучит?

— Слышу.

Она коротко вздохнула, почти беззвучно.

— Ладно, — сказала она. — Собаки в порядке. Брут вчера разрыл клумбу у забора, Кассия смотрела и не мешала ему. Датчик у восточной стороны опять срабатывает на оленей, я его переставила выше.

— Ты одна дома?

— С двумя доберманами, «Ремингтоном» и полутора акрами простреливаемого поля. — Она помолчала. — Не переводи разговор.

— Я и не перевожу.

— Нет, переводишь. — Она сказала это спокойно. — Позвони утром. Не днем и не вечером. Утром, как только сможешь.

— Хорошо.

— Даже если будет рано. Даже в шесть утра.

— Ладно позвоню в шесть.

Она подождала пару мгновений.

— Ну ладно иди, — затем добавила Николь и бросила трубку.

Я положил трубку и еще с полминуты стоял у стола, глядя на темное окно, за которым лежала Арч-стрит с редкими фарами.

К одиннадцати все восемнадцать старших сидели в подвале, Дельгроссо в последний раз прошелся по списку позывных.

— Проверка связи по кругу. Данахер.

— На связи.

— Стедмен.

— На связи.

— Мэйхью, вы уходите первым, у вас двадцать минут до причала. Гвиди подходишь в депо к полуночи. Все остальные через склад номер пять, машины оставляем на Кристиан, дальше идем пешком.

Он посмотрел на часы и надел пиджак.

— Двадцать три двадцать. Темно. Пошли на позиции.

В склад номер пять мы вошли через пролом в северной стене в двадцать минут первого.

Пролом сделали еще до нас, кирпич обвалился в шестьдесят девятом, когда с крыши сорвало балку, с тех пор дыру никто не заделывал. Внутрь заходили по одному, придерживая дробовики стволами вверх, чтобы не звякнуть о железо.

Внутри стояла кромешная темнота, такой не бывает на улице.

Склад в двести сорок футов в длину и потолок в тридцать пять в высоту. Крыша текла в четырех местах, под дырами на бетоне стояли лужи, в которых отражались куски неба.

Пахло гнилой пенькой, голубиным пометом и мокрым картоном. Где-то наверху, на балках, возились птицы, раз в несколько минут по железу проходила крыса, стуча когтями. Звук отчетливый и слышимый на весь склад.

Мы расставили всех восемнадцать человек вдоль восточной стены, на бетон, спинами к кирпичу. Курить запретили категорически, разговаривать тоже.

Я сидел четвертым от торцевой двери, положив «Ремингтон» поперек коленей и слушал.

Через кирпичную стену с пирса доносились звуки порта. Дальше по берегу где-то работал компрессор, лязгали сцепки на железнодорожной ветке, дважды прогудел буксир на реке. Ближе не доносилось ни звука.

Дельгроссо стоял у торцевой двери и смотрел в щель между створкой и косяком. Щель шириной в палец, в ней виднелась полоса пирса.

В час десять он поднял руку.

По складу прошла полоса света. Он проник через дыры в крыше, щели в воротах, пролом за спиной, резкий, белый и четкий.

На бетоне обозначились лужи, штабеля старых поддонов, ржавая тележка у стены и восемнадцать сидящих людей, разом ставших видимыми друг другу.

Площадку осветили включенные прожекторы на мачте.

Кто-то в конце шеренги тихо выругался.

— Тихо, — сказал Дельгроссо в темноту, не оборачиваясь.

Я подошел к нему и посмотрел в щель.

На пирсе лежала широкая полоса бетона, мокрого от вечерней сырости, по нему скользили четыре пятна света от прожекторов очерченными резкими границами. Причальная стенка, кнехты, за ней черная вода. За проливом, светилась Камденская сторона.

В час двадцать на пирс въехал первый кран, тот, что стоял на площадке, восьмитонный, на пневмоходу. Развернулся, встал в шестидесяти футах от стенки и выставил аутригеры.

Через семь минут подошел второй, тридцатитонный «Локхид», и стал за ним. В час сорок появились люди.

Их было шестеро, как и полагалось. Они вышли из-за штабеля тары с южной стороны и пошли к стенке по двое, держа промежутки между собой, не беспорядочной толпой.

Я смотрел в щель и рассматривал их.

Грузчики ходят иначе. Они ходят вразвалку, руки в карманах, разговаривают и останавливается прикурить.

Эти шли ровным шагом, все шестеро единым темпом, по дороге ни один не остановился и не заговорил. Двое дошли до края стенки и разошлись в стороны, к кнехтам.

Двое других встали у кранов. И оставшаяся парочка остановилась у ворот склада, повернувшись лицом к суше.

Эти последние не имели никакого отношения к разгрузке.

— Дельгроссо.

— Вижу, — сказал он.

— Они наблюдают за берегом. Не за водой.

— Вижу. — повторил Дельгроссо.

В десять минут третьего рация в его руке щелкнула дважды. Он поднял ее к уху и послушал.

— Мэйхью докладывает, — сказал он мне вполголоса. — Судно прошло Гринвичский причал. Буксир взял его на подходе. Идет к нам.

Судно я услышал раньше, чем увидел.

Сначала донесся низкий, глубокий звук идущий не по воздуху, а сквозь бетон, чувствовался через подошвы. Потом добавился короткий сигнал буксира, два гудка.

Машина сбавила обороты, звук сменился на другой, работающий враздрай. Судно подрабатывало против течения.

Потом в щели появился наконец борт.

Он медленно прошел мимо, черной массой, закрывая огни Камдена. Четыреста двенадцать футов.

Ржавые потеки под клюзами, ватерлиния высоко над водой, надстройка в корме, четыре мачтовых крана над трюмами. На борту, у самого носа, написано белым по черному: MARTHA JORGENSEN. Ниже, мелкими буквами, порт приписки: PANAMA.

Судно поравнялось с причалом и стало осаживать. Затем началась швартовка, на это ушло восемнадцать минут.

С бака подали выброску, тонкий линь с грузом на конце, один из тех, кто стоял у кнехтов, поймал его и пошел выбирать. За линем потянулся швартов, в руку толщиной, мокрый и тяжелый. Двое выбирали его вручную, потом накинули огон на кнехт.

Рация щелкнула.

— Первый конец на кнехте, — сказал Мэйхью.

Дельгроссо нажал тангенту.

— Данахер. Мусор.

— Понял, — ответила рация.

Я посмотрел на часы. Два сорок одна.

С кормы подали второй швартов, потом шпринги. Судно подтянули к стенке шпилем, корпус мягко пошел на кранцы. Подали трап.

В два пятьдесят шесть на судне открыли второй трюм.

Крышки пошли в стороны с грохотом, который в ночном порту разошелся, наверное, на милю. Из трюма поднялся свет, там внизу горели переносные лампы.

Судовой кран развернулся, опустил гак, через минуту из трюма поднялся первый поддон.

Он медленно шел вверх, покачиваясь. В свете прожекторов стало видно, что это деревянные ящики в четыре яруса, стянутые стальной лентой, и покрытые серым брезентом.

Ящики длинные и узкие. Такие делают как раз под оружие.

Поддон перевалил через фальшборт, прошел над водой и стал опускаться на бетон пирса.

Двое, стоявшие у крана, подняли руки, принимая груз.

— Идет, — сказал Дельгроссо в рацию. — Мэйхью, ждите.

Поддон коснулся пирса.

Стропы обвисли. Один из принимавших наклонился и стал отцеплять гак.

Дельгроссо поднял рацию.

— Ноль, — сказал он. — Ноль, ноль, ноль.

И толкнул торцевую дверь плечом. Дверь пошла тяжело, с визгом ржавых петель, этот визг я потом слышал во сне.

Мы выбежали на пирс двумя цепочками.

Первую возглавил Дельгроссо, за ним восемь человек, они побежали вдоль стены склада, влево, чтобы отрезать шестерых от штабеля тары и от машин, стоявших за ним.

Во второй Стедмен, я и еще восемь агентов, мы пошли правее, вдоль штабеля пустых поддонов, к воде, между людьми Такера и трапом.

Восемьдесят ярдов мокрого бетона под четырьмя прожекторами.

Первые двадцать ярдов нас не видели.

Люди у крана смотрели вверх, на стрелу и на второй поддон, уже пошедший из трюма. Двое у кнехтов стояли лицом к воде. И только один из тех, кто смотрел на берег, повернул голову.

Может он услышал визг двери.

— Федеральное бюро расследований! — заорал Дельгроссо. — Всем лечь на землю! Руки за голову!

Началась заварушка, длившаяся несколько мгновений.

Двое у крана легли сразу. Просто рухнули на бетон лицом вниз и вытянули руки в стороны, так ложатся люди, уже знакомые с полицией и знающие, что надо делать.

Один из тех, кто стоял у кнехтов, бросился к трапу и полез вверх по нему.

А трое побежали к штабелю тары.

Не врассыпную. Один пошел прямо, двое бросились веером в стороны, на бегу все трое потянулись к поясам. Армейская выучка, отличный образец ухода с линии огня, а не просто бегство.

— Стоять!

Первый выстрел ударил из-за штабеля.

Он ушел в сторону, в железо, пуля звякнула о складскую стену. Вторая пуля пришлась ниже и легла в бетон в двух ярдах от меня, выбив крошку.

Я ушел вправо, за штабель пустых поддонов, и присел, прикрывая голову.

— Вниз! Все вниз! — крикнул Стедмен где-то слева.

Пошла стрельба.

Из-за тары били часто, двумя стволами, короткими сериями по два выстрела. Это хуже всего, наши клиенты не палили в панике, а разменивали позицию.

Наши отвечали от стены склада. В замкнутом пространстве между кирпичом и водой стоял такой грохот, что после третьего выстрела я перестал разбирать команды.

Один из агентов Стедмена, шедший вторым в нашей цепочке, сел на бетон и завалился на бок. Я подполз к нему. Он тяжело дышал и держался за левый бок.

— Жилет, — сказал он сквозь зубы. — Жилет держит. Ребро.

— Лежите.

Я перекатился к краю штабеля и посмотрел что там происходит.

Между нами и тарой расстояние в сорок футов пустого бетона. Слева, у стены, залегла группа Дельгроссо. Двое из тех, что стреляли, били по ней. Третий сместился вправо и постепенно заходил вдоль стенки, к воде.

Он шел на нас.

Я поднял «Ремингтон», подождал, пока он выйдет из-за угла тары и выстрелил картечью в бетон в трех футах перед ним.

Картечь пошла рикошетом от мокрого бетона вверх и в стороны, этого хватило. Он упал, откатился назад за угол и заорал что-то по-итальянски.

— ATF! Бросай оружие! — крикнул Стедмен.

Ответом были еще два выстрела.

Потом с левого фланга ударили три дробовика разом, стрельба из-за тары прекратилась.

Наступила тишина, в которой стало слышно, как работает судовая машина на малом ходу и как где-то на реке идет буксир.

— Выходи по одному! — крикнул Дельгроссо.

Из-за тары выбросили пистолет. Он скользнул по бетону и остановился на середине.

Потом вышел человек с поднятыми руками, тот самый, что стрелял справа. Левый рукав у него набух и потемнел от плеча до локтя.

Второй вышел следом, зажимая ладонью бедро, и, сделав три шага, сел на бетон.

Третьего мы нашли за штабелем. Он лежал на спине между двумя рядами ящиков, и ему уже ничего не могло помочь.

— Медиков! — крикнул Стедмен. — На пирс!

Я поднялся на ноги и тут кто-то сказал за спиной, очень спокойно:

— Люди добрые. А что с краном?

Я поднял голову.

Второй поддон висел на высоте двадцати футов над пирсом.

Стропальщик у судового крана бросил все при первом же выстреле и лежал сейчас лицом вниз в тридцати футах от машины. В кабине судового крана, наверху, за стеклом, никого не было видно.

Крановщик ушел или лежал на полу кабины. Гак стоял на месте, груз висел неподвижно, стрела чуть покачивалась вместе с судном на слабой волне от прошедшего буксира.

Под поддоном, на бетоне, лицом вниз, вытянув руки, лежали двое из тех, кто сдался первыми. Прямо под грузом.

Никто из них не поднимал головы, потому что им велели лежать.

Я посмотрел на стропы.

Четыре ветви, стальной трос в дюйм, стянутые на гаке. Ящики в четыре яруса, схваченные лентой. Полторы, может, две тонны.

— Стедмен, — сказал я. — Груз над людьми.

Стедмен посмотрел вверх и побледнел.

— Господи.

— Их нельзя уводить, — сказал я. — Они побегут, если встанут.

Дельгроссо подошел и встал рядом.

— Кто-нибудь умеет управлять судовым краном?

Все промолчали.

Я посмотрел на трап. По нему уже поднимались двое береговой охраны и таможенный инспектор. Наверху, у фальшборта, стоял человек в белой рубашке с погонами.

— Мэйхью! — крикнул я. — Найдите на борту крановщика! Живого! Пусть опустит груз!

Мэйхью на палубе повернулся и что-то сказал человеку в белой рубашке. Тот замотал головой и стал быстро говорить, размахивая рукой в сторону трюма.

— Он говорит, крановщик в трюме, — крикнул Мэйхью вниз. — И говорит, что не пойдет к нам, пока здесь не прекратится стрельба!

Дельгроссо поднял рацию.

— Мурхед. Резерв на пирс.

Я подошел к двум лежащим, так близко, как позволил здравый смысл и остановился в стороне от вертикали под грузом.

— Слушайте меня. Оба. Не поднимайте головы.

Один из них дернулся.

— Не поднимайте, — сказал я громче. — Над вами висит две тонны. Сейчас вы поползете. Не встанете, а поползете, лицом вниз, головой ко мне. Пять футов вправо, потом двадцать вперед. Медленно. Начали.

Первый пополз сразу.

Второй остался лежать.

— Я не могу, — сказал он в бетон. — Я не могу шевелиться, у меня руки трясутся.

— Можете. Правой рукой вперед. Ну, давай. Теперь левым коленом.

Он полз три минуты. Я стоял в сторонке и смотрел, как стрела над ним качается вместе с судном.

Когда он выполз из-под груза и я вытянул его дальше за воротник, у него от пота намокло все лицо.

Крановщика с судна свели в четверть четвертого. Он оказался испанцем, лет двадцати пяти от роду и говорил только по-испански. Гвиди, единственный среди нас, кто хоть немного знал язык, объяснил ему, чего от него требуется.

Крановщик поднялся в кабину и опустил поддон на бетон за сорок секунд.

Груз коснулся пирса, стропы обвисли, кто-то на пирсе громко выдохнул.

Трюм вскрывали таможенные инспекторы.

Мы к ящикам не прикасались вовсе, так велел Векслер. Стедмен, у которого руки чесались с самого начала, стоял в стороне и нетерпеливо смотрел. Я этого не видел, мне потом рассказал Дельгроссо.

Первый ящик вскрыли на пирсе в двадцать минут четвертого, при двух свидетелях, с фотографом.

Внутри, в промасленной бумаге, ярусами лежали самозарядные винтовки М14. По десять в ящике.

Затворные группы отдельно, в промасленных мешочках, в отдельном отсеке. Приемники с номерами, все на месте, не спилены, эту партию не прятали, ее просто вывезли по бумагам как металлолом.

Стедмен взял одну винтовку, повернул к свету и посмотрел на клеймо на ствольной коробке.

— Арсенал Спрингфилда, — сказал он. — Шестьдесят второй год.

Он положил винтовку обратно.

— Считаем дальше.

Счет пришлось вести до рассвета.

В трюме номер два стояло девяносто четыре поддона. На каждом от восьми до двенадцати ящиков. Инспекторы вскрывали каждый десятый и записывали, остальные шли по маркировке и по весу.

К половине шестого Стедмен сел на кнехт с блокнотом на колене и стал подводить итоги. Он писал, зачеркивал, потом складывал заново.

— Не сходится? — спросил Дельгроссо.

— Сходится, — ответил Стедмен. — В этом-то и беда.

Он поднял голову.

— Восемьсот сорок винтовок М14. Двести двадцать карабинов М1 и М2. Тридцать один ручной пулемет. И еще двадцать шесть поддонов с патронными цинками, я их пока не считал.

Он посмотрел на цифру и потер лоб ладонью.

— За все время работы Бюро алкоголя и табака на восточном побережье самое крупное изъятие составило сто девяносто стволов. — Он закрыл блокнот. — У меня тут одна тысяча девяносто одна единица. И это только то, что успели поднять.

Он встал и посмотрел на трюм, из которого все еще шел свет.

— Я не знаю, куда это плыло, — сказал он. — И знать, честно говоря, не хочу.

Небо над Камденом начало сереть.

На пирсе стояли машины скорой помощи, две с городскими номерами и одна федеральная. Раненых увезли, двоих людей Такера и агента ATF со сломанным ребром. Убитого накрыли брезентом и оставили на месте до приезда следователя окружной прокуратуры.

Судно стояло у стенки, с береговой охраной на трапе. Капитан «Марты Йоргенсен» сидел в своей каюте с адвокатом судового агента и уже дважды повторил, что ничего не знал о содержимом ящиков.

Шестеро с пирса лежали в наручниках у стены склада. Такера среди них не было.

Я и Дельгроссо прошлись вдоль ряда и посмотрел на каждого. Скалья, «Бонни» есть, с простреленным бедром, уже уехали. Двое из тех, кого мы видели на фотографиях Данахера в июле. Трое незнакомых.

Ни Такера, ни Дойла, ни Бирна. Дельгроссо подошел и встал рядом.

— Он не приехал, — сказал я.

— Конечно зачем ему сюда являться, — сказал Дельгроссо, закуривая. — Он в этом бизнесе уже давно и ни разу не появлялся на причале с шестьдесят четвертого года. Он сидит дома в Честнат-Хилле.

— Его надо брать сейчас, пока не узнал.

— Возьмем, — сказал Дельгроссо. — Векслер выпишет ордер к девяти, как только оформим опись. — Он посмотрел на воду. — Только он к девяти уже все узнает. Он не Скалья, он не постарается убежать и не станет стрелять. Он сядет в кресло и вызовет адвоката.

Я хотел ответить, но в этот момент рация у него на поясе захрипела.

Данахер говорил с придыханием, как у человек, только что пробежавший пару миль.

— Фрэнк. Проезд между тремя и пятым. Срочно сюда людей и медика.

Дельгроссо поднес рацию к губам.

— Что там?

— Мы взяли ту машину о которой говорил Митчелл, — сказал Данахер. — Этот человек здесь. Сукин сын чуть не убил Гарви.