Особняк, которого нет на картах

Особняк в это утро гудел, как улей после встречи с медведем.

Гоша тащил через большую гостиную стремянку, семь корзин из-под фруктов и полотенце размером с парус. Корзины он нес осторожно, потому что содержимое огрызалось.

В одной корзине лежали пальцы. В другой шевелились фрагменты рук. Третья, самая беспокойная, была накрыта крышкой и подпрыгивала.

— Тихо, тихо, госпожа Эрранти, — бормотал Гоша в крышку. — Сейчас вас соберут. Уже несут нитки.

Из корзины донеслось приглушенное рычание. Судя по интонации, госпожа Эрранти высказывалась о происхождении Гоши, всей его родни и лично Зеленого Пса. Разобрать слова мешало то, что рот госпожи лежал отдельно, лицом вниз.

…Посреди гостиной, на дубовом столе размером с маленький теннисный корт, Шамхат раскладывала сестру, как пазл на две тысячи деталей.

Работала она вдумчиво, с цыганской иглой в руке и с нескрываемым удовольствием на лице. Нитка тянулась золотая, прочная, из тех, которыми в этом доме зашивали вещи посерьезнее платьев.

— Так, — промурлыкала Шамхат, прикладывая кусок предплечья к плечу. — Это сюда… Нет, погоди. Это, кажется, от бедра. Милая, у тебя все части такие мускулистые, что я пугаюсь немножечко.

Корзина с ртом взорвалась глухим неразборчивым ревом.

— Не ругайся, я стараюсь, — Шамхат сделала стежок. — И не дергайся. Шов пойдет волной, будешь потом полосатая, как зебра. Хотя тебе пошла бы смена стиля.

Кусок предплечья попытался вырваться и уползти. Характер у Эрранти был такой, что им пропиталось каждое отдельно взятое ребро. Пальцы в корзинке пытались сжиматься в кулаки, локоть бодался, а левая ступня уже дважды пнула Гошу.

— Вот же порода, — восхитилась Шамхат, прижимая беглое предплечье коленом. — Тебя даже по кусочкам не собрать без боя. Гоша! Подержи вот это. Оно кусается? Нет, кусается другое. Держи смело.

Гоша взял. По лицу его было видно: двенадцать лет практики, а к некоторым вещам не привыкнуть.

Занятная деталь, которую Гоша старался не разглядывать: срезы на кусках госпожи были неправильные. Ни капли крови, вся она оставалась внутри, будто ей запретили вытекать. Сами срезы блестели гладко и матово, как оплавленный воск.

И пахли куски не железом и не плотью. Тянуло от них дешевым паленым пластиком, как от китайской игрушки, забытой на батарее. И еще чем-то свежим и колким, как воздух после грозы.

Будто рубили госпожу Эрранти не по мясу, а по самой ее идее. По сути.

Шамхат тоже принюхалась, наморщила нос над платком.

— Фу. Милая, от тебя несет игрушечным драконом с рынка. Этой его… палкой. Надо же, горстка пластмассы, а какая глубина среза.

Корзина с ртом издала звук, от которого треснула ваза эпохи Мин в углу.

— Да-да, я поняла, ты его ненавидишь. Лежи ровно.

В другом конце гостиной жизнь текла куда приятнее.

Там, на массажном столе из цельного мрамора, лицом вниз лежала Каруми. Совершенно обнаженная, если не считать трех килограммов браслетов, которые она отказалась снимать даже под страхом складок на коже.

Стесняться было некого. Люди в этом доме проходили по категории «мебель и питомцы», а при питомцах, как известно, можно ходить хоть в чем, хоть без ничего.

Над Каруми возвышалась Илтани.

Старшая Сестра сняла пиджак, закатала белоснежные рукава и разминала сестре плечи с точностью часовщика и хваткой портового крана. Делала она это, разумеется, идеально. Илтани все делала идеально, и получала от этого факта отдельное, глубокое удовольствие.

— М-м-м… — простонала Каруми в подушку. — Сестрица… чуть левее… да-а… Откуда у тебя такие руки, ты же сроду не работала…

— Работала? — уточнила Илтани, вдавливая большие пальцы между лопаток. — Я властвую. В том числе над твоими зажимами. Вот этот, например, сидит тут с падения Ниневии. Распустился. Совсем страх потерял.

Хрустнуло так, что Гоша на стремянке присел.

— А-а-ах! — Каруми выгнулась, браслеты лязгнули. — Ой, мамочки… Сестрица, милая… для новичка ты очень хороша…

Тишина.

Гоша замер на стремянке. Шамхат замерла с иглой. Даже корзина с ртом притихла.

— Для… новичка, — медленно повторила Илтани.

— Я не то имела в виду! — пискнула Каруми, но было поздно.

Илтани наклонилась к самому уху сестры. Пальцы ее легли на две точки у основания шеи, о которых не пишут в учебниках по массажу, потому что учебники пишут смертные, а смертным такое знать рано.

— Сейчас, — прошептала Старшая бархатно, — я покажу тебе, девочка, что такое опыт четырех тысяч лет.

И нажала.

Что было дальше, Гоша предпочел не видеть, поэтому уткнулся лицом в люстру, которую как раз протирал. Судя по звукам, Каруми последовательно прошла стадии удивления, восторга, эйфории и легкой клинической смерти. Стол под ней мелко дрожал. Где-то на втором этаже сами собой распустились орхидеи Шамхат.

— Беру… свои слова… обратно… — прохрипела Каруми через минуту, стекая по мрамору. — Ты богиня. Всегда была. Прости, я дура.

— Разумеется, — согласилась Илтани и невозмутимо перешла к пояснице.

В ногах у Каруми расположилась Экемми. Стопами сестры она занималась лениво, вполсилы, потому что основное ее внимание было занято завтраком.

Завтрак стоял рядом на коленях. Мужчина лет сорока, в костюме, со стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова его находилась аккурат на уровне колена Экемми, что было удобно.

Экемми размяла Каруми пятку, вздохнула и запустила руку мужчине прямо в макушку. Рука вошла легко, как в теплую воду.

— Июль девяносто восьмого… — пробормотала она из глубин мехового воротника, пошарив. — Дача, речка… ага, вот.

Из головы слуги она извлекла горсть черешни. Спелой, темной, с капельками влаги на боках.

Мужчина вздрогнул и тихо забормотал:

— Наша Таня громко плачет… уронила в речку мячик…

— Тише, тише, — Экемми забросила черешню под воротник и с наслаждением захрустела. — Тише, Танечка, не плачь.

Слуга затих. Экемми брезгливо вытерла пальцы о его волосы, снова запустила руку и достала персик. Целый, бархатный.

Посмотрела на него скептически, перевела взгляд на разомлевшую Каруми. Тяжело, мученически вздохнула, как человек, отдающий почку.

— На, — буркнула она, протягивая персик. — Только не чавкай. И это последний, у него там дальше одна ипотека.

— Ты прелесть, — Каруми впилась в персик, позволяя сестре кормить себя. — М-м, восемьдесят девятый год?

— Восемьдесят восьмой. Первая любовь, слева от косточки.

С дальней кушетки, из полумрака, в головы всем присутствующим просочился голос. Тихий, шелестящий, безнадежный.

«Ешьте, ешьте. Перед концом света надо хорошо питаться».

— Намтару, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Мы это уже обсуждали. Конец света отменяется.

«Не отменяется. Лишь переносится. Это разные вещи, сестра. Пес разрубил Эрранти, как колбасу на банкете. Значит, разрубит и нас. Я посчитала: у нас осталось примерно…»

— Намтару.

«…вечность, но испорченная», — упрямо закончила Намтару и умолкла, скорбно шурша шелком в темноте.

Килили не сказала ничего. Она сидела у окна в своей шляпе с вуалью и смотрела. На что именно, не знал никто, но у Гоши от этого взгляда чесалось между лопаток, хотя смотрели явно не на него.

Тем временем на дубовом столе наметился прогресс. Эрранти была собрана уже процентов на шестьдесят: торс, одна рука, обе ноги. Ноги, правда, пришлось привязать к столу шелковыми шнурами, потому что они порывались встать и пойти мстить самостоятельно, без остального комплекта.

Шамхат как раз потянулась к очередной корзинке и выудила оттуда нечто розовое и мускулистое.

— Так, а это у нас… язык. Куда же тебя… — она задумчиво повертела находку. — А знаешь что, милая? Пришью-ка я его пока на спину. Временно. Чтобы не потерялся.

И пришила. Тремя аккуратными стежками, между лопаток.

Эффект получился сокрушительный. Язык на спине немедленно заработал, и впервые за утро речь Эрранти зазвучала внятно, хоть и доносилась из неожиданного места:

— … убью! Расчленю! Сама! Своими руками! Обеими! Когда пришьешь вторую! Шамхат, ты специально⁈

— Конечно, специально, — нежно подтвердила Шамхат. — Иначе ты бы всю штопку проругалась мне в ухо. А так ругаешься в потолок, потолку не привыкать.

— Пришей рот на место, гадина сладкоголосая!

— Рот будет в свою очередь. Сначала печёночка. Она у тебя такая сочная, м-м-м…

— Какую очередь⁈ Ты меня как оливье собираешь!

— Уж какая есть. Скажи спасибо, что не Каруми штопает. Она бы тебе за каждый стежок счет выставила.

— Между прочим, да, — отозвалась с массажного стола Каруми, не открывая глаз. — Ручная работа, эксклюзив. Я бы взяла недорого. Год памяти за шов.

Язык на спине Эрранти изогнулся от возмущения.

— Слышали⁈ Вот! Вот об этом я толкую, курицы вы вавилонские! — голос ее набрал знакомую вулканическую мощь, оконные стекла отозвались тонким звоном. — Пока меня рубили в паштет! Пока я одна, ОДНА, дралась с этим псом и его пластмассовой зубочисткой! Чем занимались вы⁈

В гостиной наступила выразительная пауза.

— Ну почему сразу одна, — Илтани неспешно перешла к плечам Каруми. — Я, помнится, тоже участвовала.

— Ты — да! — тут же сдала назад Эрранти, и даже язык на спине как-то втянулся. — Ты, сестрица, конечно. Ты вон ему машину сложила пополам. Вместе с куском проспекта. Красиво сложила, я аж залюбовалась, за что, собственно, и поплатилась левой рукой. Но остальные!

— Я тоже помогала, — обиделась Каруми.

— Чем⁈

— Я оценивала ущерб. В реальном времени. Между прочим, три здания, эстакада и его дивный автомобиль. Я вела учет! Кто-то же должен был вести учет!

— Учет! — язык аж скрутился. — Экемми! А ты⁈

Экемми прожевала черешню и пожала плечами где-то внутри мехового манто:

— Я держала твое пальто.

— Мое пальто сгорело в первые десять секунд!

— Вот именно. И я держала то, что осталось. Это было морально тяжело. Пепел, он такой… сыпучий.

— Шамхат!

— А я, — Шамхат сделала стежок и мечтательно улыбнулась под платком, — махала вам платочком с крыши. Поддерживала боевой дух. Между прочим, шелковым платочком, он теперь в копоти. Я считаю, это жертва.

— Платочком… — Эрранти задохнулась. Язык на спине несколько секунд беззвучно шевелился, подбирая слова из тех эпох, когда ругательства еще имели силу проклятий. — Она махала платочком. С крыши. Пока меня резали на семь корзин!

— На девять, — уточнила Шамхат. — Две еще в прихожей. Гоша, занеси!

— НА ДЕВЯТЬ!

«Я тоже помогала, — печально прошелестела из угла Намтару. — Я лежала неподалеку и думала о том, что Пёс обречен. Возможно, это его немного деморализовало».

— Его⁈ Да он ржал! Я слышала, как он ржал, когда… — Эрранти осеклась.

— Когда что? — вкрадчиво спросила Шамхат, завязывая узелок.

— Неважно.

— Не-е-ет, милая, договаривай. Когда он ржал?

— Когда… — язык на спине понизил голос до рычания, — когда я застряла в его дурацкой гермодвери в Клуб. Наполовину. И он сказал… он сказал: «Мадам, вы задерживаете очередь».

Гостиная содрогнулась. Каруми хрюкнула в подушку. Экемми поперхнулась черешней. Даже плечи Намтару слегка затряслись.

Только Илтани не засмеялась. Она смотрела поверх голов, куда-то в стену, и пальцы ее на секунду сжались чуть сильнее, чем требовал массаж.

Каруми пискнула. Но возражать не посмела.

— Смейтесь, — процедила Эрранти. — Смейтесь, дуры. А я пойду и разнесу его клуб по кирпичику. Сегодня же. Вот пришьют мне ноги и вторую руку, и пойду. Раскатаю эту его бетонную бочку, найду его, отберу зубочистку и заставлю ее съесть. Без соли!

— Не пойдешь, — сказала Илтани спокойно.

— Пойду! И не отговаривай, Старшая!

— Не пойдешь. Во-первых, тебя туда не пустят, там фейс-контроль, а лицо твое пока в четвертой корзине. Во-вторых…

Старшая Сестра оставила Каруми, выпрямилась во весь свой невозможный рост и медленно прошла к столу. Каблуки, как всегда, не касались пола, но пол все равно вздрагивал, на всякий случай.

Наклонившись, она посмотрела на разложенную сестру. На матовые срезы, гладкие, как речная галька. Провела над одним из них пальцем, не касаясь.

— Во-вторых, — повторила она тише, — посмотри на себя, Эрранти. Нас семеро. Нам тысячи лет. Мы разламывали города, как хлеб, и пили царства, как вино. Сильнейшие падали к нашим ногам, как яблоки, и мы не нагибались. А смертный с игрушечной саблей развалил тебя на девять корзин и попросил не задерживать очередь.

— Это была случайность!

— Случайностей на девять корзин не бывает. — Илтани выпрямилась. В глазах ее тяжело плавилось старое золото. — Пёс слаб, но его способности… интересны. Прежде чем идти второй раз, надо понять, как они работают. Потому что резало нас, сестры, не пластмассой.

Она помолчала.

— Пластмасса на такое не способна. Из неё же сейчас вообще… это… делают ведра, кажется?

— И тазики, — зачем-то добавила Экемми.

— И тазики, — не стала спорить Илтани. — Шамхат, заканчивай штопку. И верни ей рот на место. Разговор предстоит длинный, а она у нас без рта нервничает.

— Ну во-о-от, — расстроилась Шамхат, вытягивая нить. — А мне так нравилось. Первый раз за триста лет она ругается, а сделать ничего не может. Это так мило.

Язык на спине Эрранти показал ей что-то оскорбительное. Как язык умудрился это сделать, осталось загадкой даже для Гоши, который к тому моменту стоял на стремянке с огромной чашкой чая и терпеливо ждал, когда у госпожи Эрранти появится куда его наливать.

— … и вот еще что! — продолжала разоряться Эрранти. — Когда я до него доберусь, я его дождевик… Шамхат, ты мне палец не той стороной пришила!

— Это называется с художественным разворотом, — Шамхат откусила нитку. — Так удобнее показывать неприличные жесты за спиной. Пользуйся, я от души.

Вот в этот момент входные двери и открылись.

В особняке сестёр обычно пахнет сандалом, золотом и немножко слезами. А тут потянуло чужим: сладким густым дымом, дорогой кожей и еще чем-то электрическим, от чего у Гоши заныли пломбы.

В гостиную вошла Килили. Шляпа, вуаль, черный тренч, все как всегда.

— Килили? — озадаченно посмотрела на нее Шамхат. — А… кто же тогда все утро сидел у окна?

Все посмотрели в сторону окна. И увидели, как фигура в кресле спокойно, без драмы, сложилась внутрь себя. Тренч опал пустой тряпкой, шляпа скатилась на сиденье, а вуаль еще секунду держала форму лица, будто прощалась, и осела следом.

— Я и сидела, — ответила Килили с таким тоном, будто всё объяснила. — И слушала вашу болтовню. Эрранти, душка, помолчи немного, от твоих криков у меня мигрень.

Гоша сделал то, что делал всегда: протер люстру. Люстра в такие моменты была его лучшая подруга.

Госпожа Илтани отреагировала иначе. Руки ее остановились на плечах госпожи Каруми, спина выпрямилась, и всякая томность слетела с нее, как пепел с сигареты.

— Ну? — поинтересовалась она.

Килили сняла шляпу. Прошла через гостиную, села в кресло, куда уже летел Гоша с чистой пепельницей, и вытянула из портсигара «Полночь Вавилона».

Гоша отметил две вещи, пока подносил огонь.

Первая: перчатка на ее правой руке была в пятнах. Черных, как разлитые чернила, и пятна эти едва заметно шевелились.

Вторая: госпожа Килили улыбалась. Под вуалью не видно, но характерный наклон головы выдавал.

— Он согласился, — сказала она.

Тишина в гостиной сгустилась такая, что все услышали, как в корзинке в прихожей скребется чей-то забытый мизинец.

— На всё? — уточнила Илтани.

— На всё разумное. Он, конечно, поторговался. Полтора часа, а потом ещё полночи. У меня сложилось впечатление, что торговался он не ради условий, а ради удовольствия, чтобы меня позлить. — Килили выдохнула дым, и дым сложился в кольцо, а кольцо в петлю. — Но доля будет. С первого же… поступления.

— А взамен?

— Взамен безопасность, сестра. Мы не трогаем его и его людей. И когда он попросит, мы окажем ему услугу. По-добрососедски.

Илтани медленно кивнула. Руки ее снова заработали на плечах Каруми, но уже сами по себе, без участия головы. Голова была целиком занята новостями.

— ДОГОВОР⁈ — а вот Эрранти новостям не обрадовалась. Она рванулась со стола, но шелковые шнуры на ногах выдержали, спасибо им. — Вы заключили с этой пластмассовой швалью ДОГОВОР⁈ Он меня на девять корзин разложил! Девять, Килили! Я в трех из них до сих пор частично лежу!

— Вот именно поэтому договор заключала я, а не ты, — вуаль повернулась к столу. — Хочешь расскажу, что Пёс сделал с Алой и ее сестрами? Там красивая композиция, и ты бы стала ее частью.

— Да я бы…

— Эрранти. — Илтани не повысила голос, но люстра в руках Гоши жалобно звякнула. — Месть отлично хранится. А вот выгодные условия скисают за сутки. Рассказывай, Килили. Подробно, и с самого начала. Мы хотим знать всё.

— С начала так с начала. — Килили стряхнула пепел. — Добиралась я, скажем так, попутным транспортом. Внутри там мерзко. Неон, туман, и музыка играет прямо в черепе, минуя уши. Илтани, у Пса чудовищный музыкальный вкус, я тебе так скажу. У меня до сих пор в затылке что-то ухает. — Килили передернула плечами. — Но погреб недурной. Мне налили бокал.

— Тебе? — прищурилась Экемми. — Тебя же там… не было?

— Меня нигде нет, сестренка. Никогда не было и не будет. Я пустое место. Но это не мешает воспитанным хозяевам наливать. Пес учуял даму, налил, не глядя, и даже предложил сигарету. Что бы про него ни говорили, манеры у зверя отменные.

Илтани хмыкнула. Пальцы ее в этот момент задумчиво сжались, и госпожа Каруми издала звук «и-ип». Тихий такой, вежливый. Возражать Старшей, когда та слушает доклад, она не рискнула.

— Дальше.

— Дальше было интересно. — Килили закинула ногу на ногу. — У Пса проклюнулся подарочек от нашего общего знакомого. Любителя формул.

— Старик совсем распоясался, — процедила Илтани. — Хотел сорвать переговоры?

— Тварь вылезла на танцполе и… — вуаль качнулась, в голосе прорезалось что-то похожее на смешок, — не удержала равновесия. Представляешь? Такая громадина, столько формул, а споткнулась о… пустоту.

Она разглядывала свою испачканную перчатку, испачканную чем-то чёрным, с видом дамы, изучающей маникюр.

— А дальше клуб сделал все сам. Выставил твари счет за каждый сломанный стул и каждую порванную плакальщицу. В реальном времени. Ее забили неустойками, сестры. Насмерть. Я в жизни не видела ничего прекраснее, а я видела падение Вавилона.

— А остатки? — деловито спросила Экемми, облизнувшись.

— Остатки Пес срезал своей игрушкой и выкурил через кальян. Не поморщившись. — Килили помолчала.

Шамхат и Экемми одновременно присвистнули.

— Этот человек пьет и курит такое, от чего мы бы неделю отлеживались, — заметила Шамхат.

«Человек?» — раздался голос Намтару.

— По запаху человек, — заметила Шамхат. — То же самое амулеты говорят.

«Амулеты говорят то, что он им разрешает. А запах легко подделать».

Илтани медленно кивала, переваривая. Руки ее тем временем нашли у Каруми какую-то особую точку между лопаток и давили на нее, как на кнопку лифта, который не едет.

Каруми пучила глаза и беззвучно открывала рот, как выброшенная на берег рыба.

— Сестрица, — деликатно начала Шамхат, — мне кажется, Каруми…

— Не перебивай, — Илтани дёрнула щекой. — Что с заводным сердцем, Килили?

— Пес показал старые очки, — Килили затушила сигарету. — Сломанные, замотанные лентой, и девочка растаяла прямо на месте. Рыдала так, что у меня вуаль отсырела. Он ее вербовал, разумеется. И завербовал. Грубо, но надежно. Классика.

— Очки… — Илтани сощурилась. — Чьи?

— Не знаю. Я успела выкурить всего одну сигарету и выпить один бокал, а подслушивать, между прочим, утомительно… да ещё и этот назойливый… — Килили осеклась на полслова. Секунду помолчала. — В общем, чьи очки, выяснить не вышло.

— Было еще кое-что, — продолжила Килили после небольшой паузы. Уже другим тоном, кислым, как уксус. — Мальчишка. Кассир из того самого Узла. Пес пригласил его в Клуб.

— Мой мальчик⁈ — Шамхат аж привстала, уронив пяльцы. — Стажер? Ты же его не обижала? Как он тебе?

Вуаль повернулась к ней очень медленно.

— Как он мне. — Килили стянула испачканную перчатку, палец за пальцем. — Скажу так, сестра. Я четыре тысячи лет хожу по этой земле. Я торговалась с ростовщиками Ура и менялами Ниневии. И никто, слышишь, никто из них не посмел бы взять с меня десять тысяч за то, чтобы просто отвернуться.

Гостиная переглянулась.

— Отвернуться от чего? — сладко спросила Шамхат, закусив нижнюю губу. — Неужели ты…

— Неважно. — Перчатка шлепнулась на подлокотник. — Важно, что этот щенок торговался со мной, не видя меня. Понимаете? Он не знал, кто я и что я. Стоял и набивал цену пустоте. У пустоты, между прочим, могли быть щупальца.

— И ты заплатила? — восхитилась Каруми, на секунду вынырнув из-под рук Старшей.

— Конечно же нет, — В голосе Килили прорезалось мстительное удовольствие. — Я наштамповала ему зеленых бумажек с одинаковым серийным номером на всех до единой. Пусть попробует их куда-нибудь пристроить, торгашеская душонка.

— Узнаю моего мальчика, — Шамхат мечтательно прижала ладони к щекам. — Он так отчаянно со мной флиртовал, борясь за свою жизнь… а теперь пустоту доит. Растет ребенок.

— Он мерзкий, — отрезала Килили. — Мерзее чернильной твари. Та хотя бы просто жрала всех подряд, честно и понятно. А этот… этот считает. Надеюсь, я его больше не увижу.

— Если что, он мой! — быстро сказала Шамхат. — Я первая его нашла, чур мое.

— Да забирай, — фыркнула Килили. — Только пересчитай пальцы после рукопожатия.

И тут из темного угла, с бархатной кушетки, в наши головы просочился голос.

«Вы упускаете главное, сестры».

Все повернулись к Намтару.

«Пес возится с этим смертным. Учит. Тащит в Клуб. Хочет поить его квасом из Нижнего ящика. Не удивляйся, Килили, ты принесла это знание на подошвах. — Пауза, шелест шелка. — А Директор? Директор терпит. Кассир не пускает Магазин в себя, дерзит, торгуется, сохраняет волю. Любого другого Узел давно бы переварил и пустил корни в позвоночник. А этого… нянчат».

Тишина сделалась глубокой. Даже Эрранти на столе перестала дергать шнуры.

«Двое опасных игроков наперебой возятся с двадцатилетним щенком в синей жилетке. Значит, они знают о нем что-то, чего не знаем мы. — Голос Намтару скорбно вздохнул. — Впрочем, неважно. Он все равно пустит корни. Сгниет изнутри. Как все. Как всё вообще».

— Намтару, — сказала Илтани.

«Молчу. Гнию молча».

Старшая Сестра смотрела в пространство, и в глазах ее разгоралось старое, тяжелое золото. Такой взгляд у нее бывает, когда на аукционе объявляют лот, который она уже мысленно поставила себе на каминную полку.

— Значит, не просто еда, — проговорила она негромко. — Интересно… Если мальчишка действительно таков, к нему стоит присмотреться. А потом забрать. Себе. Пока не забрал кто-то другой, потому что через год такой щенок либо чей-то, либо проблема.

— Директор его не отдаст! — рявкнула со стола Эрранти. — Значит, что? Значит, забрать силой! Устроить резню! Наконец-то нормальный план, а не эти ваши договоры!

— Силой у Директора уже забирали. — Илтани повела бровью. — Спроси у тех, кто пробовал. Хотя не спросишь, они теперь ассортимент.

Пальцы ее в задумчивости сомкнулись на шее Каруми, как воротник. Каруми издала звук закипающего чайника и слабо похлопала ладошкой по мрамору, но Старшая уже смотрела сквозь нее, куда-то в будущее.

— Тем более что скоро всё упростится. В его Узле начнется Черная Пятница. Директор будет занят. Очень занят.

По гостиной прокатился общий тихий вздох. Так вздыхают люди при слове «ревизия».

— О-о, — Шамхат зачем-то облизнула иглу. — Годовое закрытие счетов? Уже? В прошлый раз мы на этом потеряли половину Восточного крыла. И садовника. Хорошего, между прочим, садовника, он умел разговаривать с розами так, что они цвели от страха.

— В эту Чёрную Пятницу мы ничего не потеряем. Напротив, знатно поживимся, — Илтани чуть заметно улыбнулась. — Если щенок переживет распродажу и не растворится в квасе… Шамхат. Пойдешь на разведку. Купишь что-нибудь. Заодно прощупаешь мальчишку. Только тихо, без этих твоих…

— Каких «этих»? — оскорбилась Шамхат. — Нету у меня никаких «этих»!

— Всех этих. Помнишь ювелира с Арбата? Ты тоже шла «просто прицениться».

— Ювелир сам виноват. Нечего было так… на меня смотреть, я стесняюсь, — Шамхат жеманно поправила платок, и над платком блеснули желтые глаза с пульсирующими зрачками. — Не волнуйся, сестрица. Я буду самым нежным, самым обходительным, самым… вдумчивым клиентом за всю историю розничной торговли. Пощупаю мальчика так, что он даже не поймет, где заканчивается касса и начинаюсь я.

— Вот этого я и боюсь, — пробормотала Килили.

И тут госпожа Экемми, которая с решительным сопением доедала последнюю черешню, набралась смелости. Она вынула руку из воротника и молча ткнула пальцем в сторону массажного стола.

Все посмотрели.

Госпожа Каруми лежала неподвижно. Совсем. Глаза закатились куда-то под лоб, кончик языка торчал изо рта, и с него на мрамор тянулась тонкая блестящая ниточка. Браслеты, и те не звякали.

— Ой, — сказала Илтани.

Руки она отдернула очень быстро… редко можно увидеть, чтобы Старшая Сестра что-то делала так поспешно.

— Каруми? Сестренка? — Она осторожно потыкала сестру пальцем. Сестра качнулась, как желе. — Прости, я увлеклась… Гоша! Дефибриллятор! И льда ей на лоб! Живо!

Гоша уже бежал. Дефибриллятор хранился в буфете, между сервизом и вареньем, и за двенадцать лет Гоша научился доставать его за девять секунд.

Практика. В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну.