Денис

Первую секунду было… вкусно. Честно, по-настоящему вкусно. Густой хлебный сироп, ржаная корочка, холодок, легкая газировка на языке. Квас как квас, только концентрированный, будто выпарили ведро и оставили ложку. Я даже успел подумать: и чего Рейвер разводил панику, нормальный проду…

А потом у меня в голове открылся космос.

Потолок ларька раздвинулся, за ним раздвинулось небо, за небом раздвинулось всё, и я повис в черноте, где не было ни верха, ни низа, ни ларька, ни Дениса Кротова, а была только Бездна. И она разворачивалась передо мной как презентация на миллиард слайдов.

Мне показывали рождение Вселенной. Точку, которая взорвалась. Огонь, который остывал миллиарды лет. Первые звезды, которые зажглись и умерли, чтобы из их пепла слепили меня, ларек и пачку «Доширака». Я видел щупальца длиной в галактику, лениво шевелящиеся между звезд, а они видели меня. Мне показывали, какой я маленький, статистически незначимо маленький.

И где-то на краю сознания я почувствовал, как крыша тихонько снимается с петель. Кукуха расправила крылья, цапнула лапой чемодан и приготовилась к отлету на юг.

Ага. Щас.

— Статья двести двадцать Налогового кодекса, — просипел я сквозь зубы куда-то в разворачивающуюся вечность. — Имущественный налоговый вычет… предоставляется в размере… фактически произведенных расходов…

Бездна прислушалась. Слайдшоу притормозило.

— Пункт первый! — я вцепился в прилавок, которого не чувствовал, и продолжил чеканить: — Подпункт третий! Расходы на приобретение объекта недвижимости!

Вселенная передо мной расширялась, наглядно демонстрируя бесконечность. Ну-ну.

— Расширяешься? — прохрипел я. — Отлично! Значит, растут транспортные плечи! Логистика дорожает! Кто оплачивать будет? Бесконечность у нас, между прочим, не амортизируется! На баланс не поставишь!

Щупальца между звезд слабо пошевелились.

— А аренда⁈ — я пер как танк. — Кто платит за аренду бесконечного пространства⁈ Покажи договор! Покажи акт приема-передачи Вселенной! Нет акта? Тогда это самозахват, и я имею право начислить неустойку за каждый парсек!

Черная бездна пошла рябью, звезды выстроились в столбцы, галактики сжались в ячейки, щупальца вытянулись в аккуратные строки… и вся эта безвременная жуть превратилась в… чек. Тот самый чек на прилавке, на котором я всё разложил, от кваса до ложки и луковицы.

Потолок ларька захлопнулся. Я снова стоял у прилавка, живой, целый, с ложечкой в руке. И ошарашенно пялился на чек, в котором на миг увидел чуть больше, чем положено людям.

Помотав головой, я схватил луковицу и с хрустом откусил от нее, как от яблока.

Рот взорвался горечью, едкой и злой. Из глаз хлынули слезы, нос загорелся, горло свело.

Господи, как же это было прекрасно. Земная, понятная горечь. Лук вырос на грядке, в черноземе, под обычным солнцем. Его продали за двадцать рублей кило. В нем не было ни бездны, ни щупалец, ни даже «дрожжей не». Я жевал его и чуть не плакал.

Не от горечи, а от нежности к этому честному овощу.

— Работает, — выдохнул я. — Сергунька, зараза, работает твоя схема.

И тут меня догнали последствия.

Я перевел дух, и тут изнутри поднялась отрыжка. Обычное дело, газированный же напиток, я даже рот прикрыл из вежливости перед котом.

Но вместо звука изо рта вылетело отчетливое механическое бряканье. Дзынь-щёлк-дзззынь. Звук старого кассового аппарата, пробивающего чек. С таким характерным звоночком в конце.

Мы с Котей переглянулись.

— Ну, — сказал я осторожно, — хоть не дохлая моль, как Рейвер пугал. Уже прогресс.

Котя спрыгнул с дальнего конца прилавка и подошел ко мне. Обнюхал кроссовки, обстоятельно, как таможенник. Обошел кругом.

Я ждал привычного: сейчас потрется о ногу, потребует компенсацию за моральный ущерб в сосисочном эквиваленте.

Но тереться он не стал.

Вместо этого Котя сел напротив, обернул хвост вокруг лап и уставился на меня. Долго, не мигая, с каким-то новым выражением. Я не сразу понял, с каким, а когда понял, стало немного не по себе.

С уважением. С профессиональным, охотничьим уважением.

Раньше он смотрел на меня как на крупного, туповатого, но полезного члена стаи. Которого надо подкармливать мышами, потому что сам он охотиться не умеет, вон, еду из шуршащих пакетов достает, позорище. А теперь во взгляде читалось: «Ага. Значит, ты тоже умеешь. Ну-ну. Коллега».

— Не льсти мне, — сказал я. — Я всего лишь съел каплю мазута и отбился от Ктулху налоговым кодексом. Любой бы справился.

Котя моргнул. Медленно, одобрительно. У котов это высшая награда, между прочим.

— Денчик! — гулко булькнуло за спиной.

Я обернулся. На стеллаже за кассой, в трехлитровой банке, проснулся Толик. Его бледное лицо прижалось изнутри к стеклу, глаза навыкате изучали меня с явным интересом. Он шумно принюхался, хотя чем он нюхает без легких, оставалось загадкой аномальной анатомии.

— У-у-у, братуха… — протянул он с уважением. — Вот это от тебя шлейф плотный пошёл! Ты чё делал-то? Батину «Приму» без фильтра сжевал? Вместе с пачкой?

— Почти, — сказал я. — Дегустировал новинку ассортимента.

— М! Уважаю! — пробулькал Толик. — Мужской поступок. Я так в девятом классе гуталин нюхал на спор. Неделю потом цвета путал, зато авторитет у пацанов поднял. — Он помолчал и добавил уже другим тоном, настороженным: — Слышь, только это… ты на меня так не смотри, а?

— Как? — не понял я.

— Ну вот так. Оценивающе. Как продавец на весовой товар. Я жилистый, Денчик, честно. И рассол этот из меня всю мякоть выел. Невкусный я, зуб даю.

Я поймал себя на том, что действительно смотрю на банку как-то… инвентаризационно.

Тряхнул головой. Наваждение схлынуло.

— Расслабься, Толян. Ты у нас числишься как декор. Декор не едят, его амортизируют.

— Во! — обрадовался Толик. — Амортизируй меня, братуха, амортизируй. Это по-нашему.

Я дожевал лук, вытер слезы рукавом и подвел итог. Жив. В своем уме, насколько это вообще про меня можно сказать. Отрыгиваю чеками, свечусь по расписанию, кот записал меня в хищники, голова в банке боится быть съеденной.

Для первой капли, я считаю, отличный результат.

Бутылку я убрал обратно в Нижний Ящик, и мне почудилось, что квас внутри колыхнулся на прощание. Не угрожающе. Скорее как старый знакомый: до завтра, мол, в три тридцать три, не опаздывай.

— До завтра, — согласился я и задвинул ящик. — Только учти: завтра тоже будет лук. И статья двести двадцать один. Она еще хуже.

Ящик щелкнул замком. Терминал мигнул зеленым, и на экране на секунду высветилась строчка, которой я раньше не видел:

«Курс адаптации: 1/333. Продолжайте в том же духе, сотрудник».

Одна треть процента. Триста тридцать две капли впереди. Судя по словам Рейвера, мне вроде бы так много капель принимать не надо… До столовой ложки я доберусь за месяц, полтора.

Наверное.

А тут 333… на что Терминал меня подбивает?

Я посмотрел на Котю. Котя посмотрел на меня.

— Пошли спать, коллега, — сказал я. — Завтра у нас, судя по всему, длинный год.

Спать хотелось зверски, но после такого сразу лечь не вышло. Организм требовал посидеть, выдохнуть и обсудить произошедшее с кем-нибудь живым. Ну, или хотя бы с кем-нибудь говорящим.

Я развернул банку с Толиком лицом к себе и сел на табурет за кассой.

— Толян, — сказал я, — есть разговор.

— О! — оживилась голова. Лицо прижалось к стеклу, расплющив нос в белый пятак. — Наконец-то. А то сидишь тут ночами, шуршишь чем-то, лук грызешь как заяц-переросток. Давай, братуха, изливай душу. Толик слушает. У Толика теперь времени вагон, у Толика теперь вообще только время и осталось.

И я рассказал. Про клуб, про Рейвера, про новую фишку Профессора, который оказывается умеет в людей подсаживать чернильных тварей из формул. Про то, что магазин надо качать до второго уровня, а чтобы Система при этом не пустила в меня корни, как фикус в треснувший горшок, надо жрать аномальный квас по капле в три тридцать три…

Толик слушал внимательно, шевеля бровями. Брови у него работали за всю отсутствующую жестикуляцию сразу.

— Так, погодь, — сказал он, когда я закончил. — Давай по-пацански разложим. Ты, короче, бухаешь ядовитую дрянь малыми дозами, чтобы когда придет большая дрянь, тебе было пофиг?

— В целом да.

— Ну так это ж закалка! — обрадовался Толик. — Классика жанра! У нас Витек с третьего подъезда так же делал. Начал с пива, потом портвейн, потом стеклоомыватель. К тридцати годам его вообще ничего не брало. Ни водка, ни газ из баллончика, ни жена со сковородкой.

— И где сейчас Витек?

— В Госдуме… не, вру. В Твери. Но живой! Организм, Денчик, он привыкает ко всему, если по чуть-чуть и с уважением. Главное, закусывать не забывай. Ты вот луком закусываешь, это грамотно. Лук, он любую отраву перебивает. Мамка моя так говорила, а она в столовой работала, она в отраве понимала.

— Спасибо за экспертизу, — вздохнул я. — А то я переживал, что консультируюсь только с психопатом с катаной. Теперь у меня еще и советы по питанию от головы. Из банки. Полный набор.

— Не за что, братуха. С тебя пиво. Капни в рассол, а? За успешное начало курса лечения!

— Толик, тебе нельзя. Ты и так продукт брожения.

— Вот ты жмот, — вздохнула голова, пуская пузыри. — Ладно. Но ты это, Денчик… ты только вот чего. Раз уж пошел по этой дорожке, ты за собой следи, понял? У нас Серега один тоже начинал с малых доз. А потом раз, и уже разговаривает с трансформаторной будкой, и будка ему отвечает.

— И что с ним стало?

— Женился на будке… да шучу я, шучу! Не знаю, что с ним стало. Пропал Серега. Вот и я говорю: следи за собой.

На этой оптимистичной ноте я решил, что консилиум окончен. В этот раз ничего полезного из Толяна я не вытянул.

Встал, потянулся, хрустнул спиной. Поясница отозвалась привычным нытьем, и это было даже приятно: значит, я всё еще я, со всеми заводскими дефектами.

Оставалось прибрать рабочее место. Кассовую ленту скомкать, луковицу в пакет, ложечку в мусор.

Я наклонился за ложечкой, которая так и лежала на полу после своего замедленного полета. Поднял.

И замер.

Ложечка потяжелела. Ощутимо, раз в десять. Дешевый мутно-белый пластик стал глубоко-черным, матовым, с легким маслянистым отливом. Точь-в-точь обсидиан из кулона Леры.

— Так, — сказал я вслух. — А вот это уже не по чеку.

Я попробовал согнуть ее пальцами. Раньше такая ложка складывалась пополам от одного строгого взгляда. Теперь она даже не дрогнула. Я надавил сильнее, уперся большими пальцами, поднажал так, что побелели костяшки.

Ноль. С тем же успехом можно гнуть лом.

Постучал ею по прилавку. Вместо жиденького пластикового «тык-тык» раздался глубокий каменный стук, будто я долблю по столешнице куском гранита.

— Толян, — позвал я. — Глянь.

— Чего там? — банка качнулась. — О-о-о. Красивая. Слышь, а сделай мне такую же, только вилку. Я укроп никак зацепить не могу, которую неделю за ним гоняюсь.

— Толик. Это была обычная ложка из-под дошика. В ней квас полежал десять секунд.

— И чего?

— И того, — я повертел черную ложку в пальцах. — Если капля сделала такое с мертвым пластиком за десять секунд… то что она сейчас делает с моим желудком? Он там что, бетонируется? У меня внутри сейчас обсидиановый желудок отливается, по-твоему?

Толик задумался. По его лицу было видно, что мысль идет тяжело, но идет.

— Ну, смотри с хорошей стороны, — выдал он наконец. — Язва тебе теперь не грозит. Чем ты обсидиан продырявишь? Ничем. Гастрит вообще отменяется как класс. Да тебе, братуха, теперь можно шаурму у вокзала жрать! Любую! Хоть ту, за полтинник!

— Утешил.

— А я о чем! Везучий ты, Денчик.

Я не стал выбрасывать ложку. Рука не поднялась выкинуть предмет, который стал прочнее стали и, возможно, дороже всего ассортимента ларька вместе взятого. Жаба внутри уже деловито прикидывала: артефакт, штучный, происхождение подтверждено, чек имеется. Я завернул ложку в кассовую ленту и убрал в ящик со средним ярусом, между зажигалками и жвачкой. Завтра подумаю, что с ней делать. Может, Аркадичу показать. Может, наоборот, никому никогда не показывать.

И тут мигнул Терминал.

Я повернулся к экрану. Поверх привычного зеленого меню выскочила строка. Только написана она была не по-русски и вообще не по-человечески: угловатые символы, ломаные, шевелящиеся, будто кто-то пытался писать одновременно клинописью и осциллограммой. У меня заныли зубы, просто от того, что я на них смотрел.

Где-то я похожие уже видел. Не вспомнить где, но точно видел, и воспоминание было неприятное, как заноза под ногтем.

Строка провисела ровно три секунды. Потом мигнула и перестроилась в нормальный русский текст:

[ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕНО СТОРОННЕЕ ПО. ЗАДЕЙСТВОВАН ПРОТОКОЛ АДМИНИСТРАТОРА. ПОПЫТКА СЛИЯНИЯ… ОТКЛОНЕНА]

Я перечитал. Потом еще раз.

— Так, — сказал я экрану. — Давай уточним. Стороннее ПО — это квас? Или квас — это протокол администратора? Кто кого отклонил? И главное: отклонена попытка слияния меня с чем? Или чего со мной?

Терминал молчал. Строка погасла, и на экране снова висело обычное меню с остатками по молочке.

Только не говорите, что выпитый квас каким-то образом через меня попытался хакнуть Терминал. А тот заметил и подрубил антивирь.

— Понятно, — кивнул я. — Комментариев не будет. Классика корпоративной прозрачности.

По-хорошему, надо было написать Директору. Или Рейверу. Или хотя бы записать формулировку в блокнот, пока не забыл. Но глаза уже слипались так, что буквы на экране двоились, а мозг вежливо сообщал: любая новая информация будет складирована в отдел «завтра», без сортировки.

Попытка слияния отклонена. Ну и отлично. Отклонена же. Слово «отклонена» хорошее, надежное, бухгалтерское. Хуже было бы «одобрена». Или «в обработке».

Короче, я спать.

— Всё, Толян, отбой, — я развернул банку лицом к стенке. — Смена окончена.

— Э, э, погоди! Хоть телек оставь!

— У нас нет телека, Толян. Мы бомжи. Пока. А там, глядишь, второй уровень апну и вот тогда заживём…

— Ну хоть банку не отворачивай! Я в стенку двадцать часов пялиться буду!

— Помедитируешь. Говорят, полезно для головы.

— Для головы полезно пиво, юморист, — буркнул Толик, но затих.

Я поплелся в подсобку. Перед сном оставалось последнее дело из инструктажа Рейвера, и отнесся я к нему серьезно, потому что Рейвер, при всей своей психопатии, в вопросах выживания на Изнанке был батя.

Как он там сказал? Проверять мочу и тень. Каждую ночь после капли. Порядок любой, но лучше именно этот, из соображений гигиены.

Начал я с зеркала над раковиной в туалете. Маленькое, мутноватое, со сколом в углу.

Я посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня посмотрел Денис Кротов, двадцать лет, синяки под глазами, в зубах застряло воспоминание о луке.

Первым по списку шел санузел. Опущу подробности, скажу только, что Рейвер предупреждал о возможной побочке в виде… кхм… светящейся струи.

Думаю, я переживу, если моча начнет светится. Главное, чтобы не светилась радугой и не складывалась в загадочные узоры. Или, простите меня, в зловещие надписи, сводящие с ума прочитавших…

Не светилось вообще. Ни зеленым, ни голубым, ни азбукой Морзе. Обычный, честный, человеческий процесс.

— Отлично, — сказал я с искренним чувством, застёгиваясь. Никогда не думал, что буду так радоваться подобным вещам. Растем над собой.

Оставалась тень.

Я вышел на середину подсобки. Старый торшер, купленный на прошлой неделе за триста рублей на Авито, давал теплый желтый свет, и тень от меня падала на бетонный пол четкая, длинная, слегка драматичная.

Поднял правую руку. Тень подняла правую. В смысле, свою правую, которая моя левая… неважно, подняла нужную, зеркально, как положено.

Поднял левую. Повторила.

Присел. Присела.

Помахал руками, как дирижер в припадке. Тень отработала весь номер без единой ошибки.

— Ну и славно, — сказал я и уже собрался идти к раскладушке.

И тут горло запершило. Лук всё-таки ободрал его знатно, да и говорил я сегодня многовато для трех часов ночи. Я кашлянул. Легонько, буднично, дернув головой, как все люди кашляют.

Тень не кашлянула.

Я застыл.

Нет, она не отклеилась от пола, не встала в полный рост, не помахала мне ручкой. Она вела себя образцово: стояла где положено, повторяла позу, руки на месте, ноги на месте. Но вот это короткое движение головы, этот характерный рывок подбородком, которым сопровождается любой кашель, она не повторила. Голова тени осталась неподвижной, как приклеенная.

Я кашлянул еще раз, уже нарочно, следя за полом.

То же самое. Тело тени послушно дрогнуло вместе с моими плечами. Голова не шелохнулась.

Кашлянул третий раз, громко, с чувством, дернув головой так, что хрустнула шея.

Тень стояла как на параде. Кашлять она отказывалась наотрез. Из принципа.

Я медленно выдохнул и полез в память за инструктажем. Рейвер говорил про тень, точно говорил… Ага, вот: «Если тень начнет кашлять, когда ты не кашляешь, снижай дозу на каплю и пиши мне».

Начнет кашлять сама. Про это он предупреждал.

А про тень, которая не кашляет, когда кашляешь ты, он не говорил ничего.

— Так, — сказал я тени. — Давай разберемся. Кашлять самовольно нельзя, это симптом. А не кашлять вместе со мной — это что? Это норма? Это ты у меня просто здоровая такая, да? Не простужаешься?

Тень молчала. Тени вообще не мастера поддержать беседу.

Я прикинул логику. Если кашляющая тень — плохой признак, то некашляющая, выходит, признак хороший? Даже отличный? Моя тень настолько здорова и дисциплинированна, что отказывается имитировать симптомы? Это же хорошо?

Хорошо ведь, да?

С другой стороны, до сегодняшней ночи она кашляла вместе со мной всю жизнь. Наверное. Честно говоря, я ни разу в жизни не проверял, кашляет ли моя тень. Нормальные люди такое не проверяют. Может, она никогда и не кашляла, а я двадцать лет не обращал внимания?

Ага, конечно. И ложки у нормальных людей по ночам в обсидиан не превращаются.

Я потер лицо ладонями. Мозг честно попытался испугаться, но усталость уже залила его по самые брови, и страх получился жиденький, разбавленный, как кофе три-в-одном.

Завтра запишу в блокнот, решил я. Заведу отдельную страницу: «Дневник наблюдений за квасом». Графы: дата, доза, ложка, тень, моча, отражение, странные сообщения Терминала. Буду вести учет, как положено. Что нельзя посчитать, тем нельзя управлять, а чем нельзя управлять, то однажды сожрет тебя во сне.

Я доковылял до раскладушки и рухнул, не раздеваясь. Пружины взвыли. В дверную щель просочился Котя, потоптался, устроился у меня в ногах и завел свой тракторный мотор.

Шкала на краю сознания приятно поползла вверх. Плюс двенадцать к разуму, спасибо, коллега.

Уже проваливаясь в сон, я вспомнил, что завтра зачет. По логистике складских процессов. Смешно: полчаса назад я управлял бесконечностью через статью двести двадцать, а завалить меня может доцент Пахомова вопросом про кросс-докинг.

Ничего. Высплюсь и подготовлюсь. У меня теперь, если верить ложке, желудок из обсидиана и тень со своим мнением.

Кросс-докинг я как-нибудь переживу.

Проснулся я в десять утра, и это было почти преступление против моего организма. Обычно он получал часа четыре сна и банку энергетика, а тут минимум шесть часов на ортопедическом матрасе. Тело от такой роскоши слегка растерялось и не сразу вспомнило, где у него включатель.

Котя спал у меня в ногах, развалившись поперек одеяла с наглостью существа, которое точно знает, кто здесь босс.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда я потянулся. Совпадение? Не думаю. Иногда мне кажется, что у Директора стоит датчик на мои веки.

Голосовое. Двадцать две секунды. На фоне привычно звенела ложечка о фарфор, размешивая невидимый чай где-то в неизвестном измерении.

«Кротов, доброе утро. Смотрю отчет по кассе. Ты пробил одну пластиковую ложку как „списание по бою“. Я не буду спрашивать, как можно разбить пластиковую ложку для доширака. Не буду. Хотя очень хочется. Но имей в виду: всё, что ты в себя заливаешь на территории Магазина, остается частью инвентаря. А я инвентарь на улицу просто так не отпускаю. Выпей активированного угля и готовься: завтра утром приедет тяжелый поддон. Подчеркиваю, Кротов. Тя-жё-лый. Разомни поясницу».

Я лежал и переваривал. Директор, разумеется, в курсе всего, он в курсе даже того, сколько раз я моргаю за смену. Но интереснее другое: он не запретил. Он просто напомнил, что теперь я числюсь на балансе.

— Слышал, Котя? Я теперь инвентарь. Материальная ценность. Если помру, меня спишут по акту.

Кот приоткрыл один глаз, оценил новость и закрыл обратно. В его системе координат я всегда был инвентарем. Открывашкой для корма с функцией подогрева одеяла.

Ложка, кстати, по прежнему лежала теперь у меня в ящике, тяжелая, как совесть должника. По кассе я честно провел её как бой тары, потому что графы «пластик мутировал в вулканическое стекло» в номенклатуре не нашлось. Бюрократия к такому пока не готова.

Желудок напомнил о себе требовательным урчанием. После вчерашней капли неведомого организм требовал компенсацию, желательно горячую и с глутаматом.

Я натянул худи и вышел в зал.

Утренний магазин выглядел мирно до неприличия. Солнце пробивалось сквозь рольставни полосками, холодильники гудели свою вечную ноту, а на стеллаже за кассой в трехлитровой банке дремал Толик, прижавшись щекой к стеклу. Укропинка плавала у его уха, как сережка.

При виде меня Толик тут же распахнул глаза.

— О, Денчик! — банка качнулась, рассол заволновался. — Живой! А я уж боялся, ты вчера того. Ну, эту. Кони двинул. Ты спать такой зеленый зеленый уходил, я аж протрезвел. А я, на минуточку, рассол.

— Доброе утро, Толик. Я не зеленый был, я был духовно обогащенный.

— А, ну это бывает. Я вот тоже как-то духовно обогатился на теплотрассе вместе с Коляном. Три дня потом с трубами разговаривал. Одна труба, кстати, дельные вещи говорила, не то что ты.

Я поставил чайник и полез на стеллаж за дошираком. Рука привычно нащупала знакомый брикет. Курица, острая, желтая крышка, всё как я люблю.

Пока вода закипала, я рассказал Толику про поддон.

— Тяжелый поддон это плохо, братуха, — авторитетно булькнул он. — Я грузчиком десять лет оттарабанил. Если кладовщик говорит «тяжелый», значит там либо плитка, либо жмур. Третьего не дано.

— Спасибо за экспертизу, обнадежил.

— Обращайся. Я вообще кладезь. Меня на районе так и звали: Толян-Кладезь. Ну, или Толян-Черпак, я уже не помню, там нюансы были.

Телефон в кармане завибрировал снова. На этот раз не «Телега», а обычный мессенджер. Отправитель: «Серёга Катана 🗡️🟢».

Рейвер. Обещал же прислать дополнение к инструкции по квасу. Надо отдать ему должное: человек, который использует тебя как живца, хотя бы присылает мануалы. Сервис.

— Толик, внимание. Читаю вслух письмо от специалиста.

— От того Серёги Кислотного в дождевике? Валяй. Он мужик ровный, рассол мой оценил. Не то что некоторые. Где моё производство Толянухи?

Я открыл сообщение и начал читать:

«Йоу, Денчик! Чуть не забыл базу, стажер. Правило № 6… вроде бы шесть, я в нумерации плаваю. Пока идет курс, ни в коем случае не ешь [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Особенно если с корочкой или желтого цвета! Я один раз по дурости сожрал после Кваса, и мне пришлось отрубить себе два пальца на правой руке, а то они душили меня во сне. Так что будь осторожен!»

Я перечитал. Потом еще раз. Потом увеличил шрифт, будто это могло помочь.

Посреди фразы, на месте самого важного слова, красовалась серая плашка: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Не стикер, не опечатка. Аккуратный прямоугольник, как в рассекреченных документах ЦРУ.

— Толик. У тебя когда-нибудь мессенджер цензурировал сообщения?

— У меня, Денчик, телефона нет. И рук тоже нет. Ты вообще следишь за моей жизнью или как?

Я написал Рейверу:

«Серёга, у тебя середина сообщения вырезана. Что нельзя есть?»

Одна галочка. Вторая не появлялась.

Ладно. Варианты. Либо Рейвер прикалывается, и это его фирменный юмор человека, который гуляет по дамским кишечникам ради экономии времени. Либо связь на Изнанке глючит. Либо… кто-то влез в переписку и вырезал слово, чтобы информация до меня не дошла.

Третий вариант я усилием воли задвинул на антресоли сознания. Паранойя штука дорогая, а у меня бюджет.

А потом я посмотрел на свой доширак.

Желтая крышка. Желтая лапша. И сверху, между прочим, корочка из спрессованных специй. Желтое и с корочкой, если так подумать. Два из двух.

Чайник щелкнул, закипев, и этот щелчок прозвучал как приговор.

— Так, — сказал я вслух. — Спокойно. Он же не мог иметь в виду доширак. Это база рациона. Это как запретить дышать.

Мой взгляд пополз по стеллажам. Батон, вон, лежит. С корочкой. Сырники в холодильнике: желтые И с корочкой, комбо. Бананы желтые. Лимоны желтые. Сыр, будь он проклят, желтый с корочкой, да у него вся личность из этого состоит.

— Толик, я не могу есть половину магазина. Он мне запретил что-то желтое или с корочкой, но не сказал что.

— А чё ты паришься? — банка философски качнулась. — Метод исключения, братуха. Жрешь по одному продукту в день. Если пальцы ночью не душат, значит, продукт чистый. За месяц весь ассортимент проверишь.

— Толик, это метод проверки минных полей ногами.

— Ну да. Зато работает. Меня так дед учил грибы собирать.

— И где твой дед?

— Не съедобен оказался… тьфу, то есть гриб не съедобен. Слушай, не сбивай, я запутался.

Я стоял над дошираком, как Гамлет над черепом. Желудок орал, что готов рискнуть пальцами. Мозг напоминал, что Рейвер, человек с иммунитетом ко всей таблице Менделеева Изнанки, отрубил себе два пальца. Потому что альтернатива была хуже.

И у него, между прочим, на правой руке действительно четыре пальца. Я думал, врожденное. А тут уже хрен поймешь.

— Спасибо, Серёжа, — пробормотал я. — Теперь я праноед. Буду питаться солнечным светом и обидой.