Дальше всё превратилось в кашу.
Рейвер с катаной наголо скрылся где-то в темноте, щупальца хлестнули во все стороны разом, барная стойка длиной с перрон треснула пополам, и толпа рванула к выходам. Статусные гости бежали, толкаясь локтями, как студенты на раздаче бесплатной пиццы.
В такой толпе не менее опасно, чем рядом с щупальцами. Могут просто затоптать.
— Вниз! — рявкнула Лера и дернула меня за рукав.
Спорить я не стал. Мы нырнули за перевернутый кожаный диван, подозрительно теплый, как в кабинете у Рейвера. Прятаться за теплой мебелью было отдельным сортом мерзости, будто залег за спящей коровой.
Что-то неподалёку грохнуло так, что пол подпрыгнул. Сверху посыпалась бетонная крошка.
А музыка продолжала играть.
Вот что было страшнее всего. Динамиков в клубе нет, басы качали прямо в черепе, и выключить их было невозможно. Вокруг крошились колонны, визжали гости, что-то огромное ломало зал на куски, а у меня в голове бодро долбило дарк-электро, сто тридцать ударов в минуту, как ни в чем не бывало.
— Что это за хрень, ты в курсе⁈ — проорал я Лере. Проорал, кстати, зря: сквозь музыку в черепе обычный крик почти не пробивался.
— Не смотри туда долго! — крикнула она в ответ, каким-то образом все расслышав. — Смотри урывками! Долгий взгляд эта дрянь чувствует!
Откуда она это знала, я спрашивать не стал. У Леры на всё был блокнот.
Стробоскоп рубил темноту на кадры, лазеры резали дым, и каждая вспышка выхватывала из этого ада по одному кусочку.
Вспышка!
Танцовщица на пилоне. Прямо на неё летит кусок бетонной колонны размером с холодильник. Девушка не кричит и не спрыгивает. Её спина складывается назад под углом, от которого у меня заныли собственные позвонки, обломок проходит в миллиметре от лица, а она плавно возвращается в позу и продолжает крутить бедрами в ритм. Штрих-код на её шее мигает как бешеный, будто кассовый аппарат в час пик.
Вспышка!
Тварь целиком я так и не разглядел. Нечто нависало над развалинами бара, теряясь верхом в дыму, и я видел только фрагменты, когда луч лазера случайно проползал по её телу.
Щупальца состояли не из мяса и не из слизи. Плотная черная жижа, похожая на чернила, текла внутри них, как в гигантских авторучках.
Когда щупальце било по полу, вместо влажного шлепка зал накрывал сухой оглушительный шелест, будто кто-то разом перелистнул тысячу страниц.
А там, где тварь кровоточила, на полу растекались черные лужи, похожие на чернила. Они ползли, выстраивались в строчки, в дроби, в интегралы.
Меня передернуло. Я эту манеру письма уже видел. На доске в четыреста второй аудитории, первые Временные Правила Вуза, когда лектор сам не свой чертил кресты на доске…
— Лера! — я ткнул пальцем в ближайшую лужу. — Смотри! Это же…
— Вижу, — процедила она. Кулон на её шее покрылся инеем так густо, что стал похож на елочную игрушку. — Возможно, Стас был как Толик, жертвой эксперимента. А может быть и чем-то куда опаснее…
— М?
— Посылкой.
Вспышка!
Рейвер в прыжке. Зеленый дождевик распахнулся, как крылья гигантской токсичной летучей мыши, темные очки поймали лазерный луч. Он занёс над головой свою катану, дешевую, пластиковую, с наклейкой дракона.
И когда он ударил, катана издала звук застегивающейся молнии, а следом раздался короткий модемный писк из девяностых. Лезвие прошло сквозь щупальце, и в воздухе за ним осталась черная трещина. Настоящая прореха в реальности, и сквозь неё на долю секунды я увидел звездное небо и панельные девятиэтажки соседнего района.
Возможно, кто-то там, снаружи, спокойно жарил шашлык на балконе.
Трещина схлопнулась. Отрубленное щупальце не упало на пол, а рассыпалось в воздухе дождем из мелких бумажек. Одна спланировала прямо мне на колено.
Я машинально поднял её. Опа, шпаргалка. Формулы по матанализу, почерк убористый, студенческий, с потными разводами. Билет семнадцать.
— Он рубит его на шпоры, — тупо сказал я. — Лера, он рубит монстра на шпаргалки.
— Брось! — она выбила бумажку из моих пальцев. — Не бери в руки то, что было частью твари. Правило номер восемь.
— У тебя на всё есть правило?
— На то, чего нет, я пишу новое. Обычно после похорон очевидцев.
Вспышка!
Тварь всем телом прошибла витрину с элитным алкоголем. Бутылки, каждая из которых стоила чьей-то юности, брызнули стеклянным салютом.
И тут прямо в воздухе над разгромом загорелись голографические цифры. Аккуратные, зеленоватые, кассовые.
«Уничтожена мебель: −50 лет памяти».
«Разбита витрина № 4: −200 литров вдохновения».
«Убит официант: −12 уникальных талантов».
Клубная Система в реальном времени выставляла твари счет. Педантично, по позициям, с артикулами. Мой внутренний кассир прослезился от профессионального восторга: вот это учет, вот это автоматизация, нам бы в ларек такую.
А тварь заколбасило.
Она взвыла, чернильные щупальца скрутило узлами, и по всей её туше побежала рябь, будто по ней хлестали невидимыми ремнями. Правила Клуба взимали неустойку прямо с тушки. Каждая новая строчка счета впечатывалась в монстра, как удар.
— Её штрафуют, — выдохнул я. — Её буквально штрафуют насмерть.
— Впервые вижу, чтобы ты смотрел на что-то с такой нежностью, — заметила Лера.
— Не с нежностью. С завистью.
Вспышка!
Чёрт…
Тварь прижала Рейвера к стене. Одно из щупалец отрастило что-то вроде гигантского канцелярского резака, гильотины для бумаги, только в человеческий рост.
Лезвие свистнуло… И отсекло Рейверу левую руку по локоть.
Я услышал собственный сдавленный хрип. Лера рядом окаменела.
Рейвер даже не поменялся в лице. Из культи толчками била густая серая жидкость, похожая на жидкий цемент. Отрубленная рука в бабушкиной кружевной перчатке кувыркнулась в воздухе.
Он поддел её ногой. Подкинул, как футбольный мяч, перенаправив прямо в «гильотину». Раздался смачный шлепок, тварь аж отпрянула от неожиданности.
Вспышка!
Монстр развернулся и случайно задел опорную колонну ВИП-яруса. Толстенную, несущую, из тех, на которых держится вся эта бетонная бочка.
И колонна… «закровоточила». Из серого бетона проступил фиолетовый неон, потек по трещинам, как светящаяся кровь. А потом прямо из стен, из труб, из самого тела здания выдвинулись две гигантские руки. Женские, изящные, сотканные из тумана и лазерного света.
Они мягко легли на тушу монстра. И с чудовищной, спокойной силой оттолкнули его от колонны, как мамаша отодвигает ребенка от плиты.
Клуб защищал свои несущие стены сам? Или там в вип-ложе сейчас сидит элитный Гость и просто наслаждается представлением?
— Скажи, что ты тоже это видела, — попросил я.
— Видела.
— Рейвер тут не единственный бугор, да?
— Похоже на то, — Лера сжала кулон в кулаке. — И эта дамочка сейчас, кажется, наслаждается шоу. Чувствуешь? Воздух странный.
Воздух и правда стал каким-то… сытым. Как в кино на самом интересном месте.
А потом стало не до наблюдений. Потому что странности начались со мной.
Сначала зачесалась щека. Я машинально потер её и почувствовал под пальцами влагу. Поднес руку к глазам… что это? Похоже на слёзы.
Только я не плакал.
— Лера…
Она повернулась и застыла. По её лицу я понял всё раньше, чем потрогал щеку второй раз.
Очередная вспышка озарила нас, и в осколке разбившегося зеркала на полу я увидел его… На моей левой щеке открылся глаз. Покрасневший, воспаленный, он моргал и плакал, и слезы стекали мне за воротник.
Я чувствовал его, зараза! Чувствовал, как он смотрит.
А на правой щеке шевельнулось что-то еще. Кожа разошлась, и маленький рот, губастый, с мелкими зубками, зашептал не моим голосом:
— Где я… здесь так темно… пожалуйста… помогите… я же сдал сессию, за что…
— Твою же… — я вцепился себе в лицо. — Как это убрать⁈
— Не трогай! — Лера перехватила мои запястья. — Это чернильная взвесь, тварь фонит на всё живое в радиусе! Ты впитываешь её обрывки!
— Да как так…
— Не надо было брать руками всякую дрянь, гений!
Рот на щеке продолжал ныть про сессию. Глаз рыдал. А потом моя левая рука перестала меня слушаться.
Она просто взялась за диван и потянула меня в сторону твари. Следом дернулась нога, толкаясь неестественно, как ласта. Тело вспомнило, что оно на семьдесят процентов вода, и вода эта решила присоединиться к чернилам.
Лера навалилась на меня сверху, придавив к полу всем весом вместе с ботинками на платформе. Помогло слабо, рука упрямо гребла к монстру, ногти скребли по бетону.
— Якорь! — вдруг рявкнула она мне в ухо. — Думай о скучном! О налогах! НДС считай, быстро!
— Какой НДС, у меня рот на щеке!..
— СЧИТАЙ!
И я начал считать. Сквозь панику, сквозь долбящий в черепе бас, я вцепился в самое родное, что у меня было.
Так. Закупочная цена «Дошика» тридцать четыре рубля. Розница пятьдесят девять. Маржа двадцать пять рублей, наценка семьдесят три и пять десятых процента. НДС по ставке десять процентов на продовольствие, значит, в цене сидит пять тридцать шесть…
Рука дернулась и замерла.
Просрочка по йогуртам списывается актом ТОРГ-16. Недостача при инвентаризации удерживается из зарплаты, если есть договор о матответственности, а у меня есть, я его читал, я всё всегда читаю…
— Замри! — Лера уже стягивала с шеи кулон. — Совсем замри. И что бы ни почувствовал, не дергайся.
— А что я почувствую?
— Всё.
Обнадеживающе.
Обсидиан лег мне на грудь, ледяной даже сквозь рубашку. И из меня потекло.
Черные частицы, мелкие, как угольная пыль, засочились прямо сквозь кожу, сквозь ткань, отовсюду разом. Они тянулись к камню ленивыми струйками, и кулон всасывал их беззвучно, как пылесос в режиме «ночной».
Ощущение было, словно из тебя вытягивают занозу. Только заноза размером с нервную систему.
Я уже видел этот фокус. Лера точно так же держала камень над своей подругой Викой и вытягивала из неё «гниль». Тогда я смотрел со стороны и думал: жуть какая. Изнутри процедура нравилась мне еще меньше.
Глаз на левой щеке моргнул последний раз, обиженно, и растворился. Рот справа успел шепнуть «…пересдача в июне…» и затянулся кожей.
Обсидиан не просто почернел гуще обычного. Внутри камня на секунду вспыхнуло что-то геометрическое. Фрактал, узор из ломаных линий, вложенных друг в друга, как матрешки, начерченные сумасшедшим чертежником. Вспыхнул и погас.
Лера качнулась вперед. Шнурок кулона натянулся и врезался ей в шею.
— Тяжелый, — сквозь зубы сказала она, перехватывая камень ладонью. — Килограмма на два потяжелел. Переполняется.
— И что будет, когда переполнится?
— Спроси что-нибудь полегче. Например, доживем ли мы до этого момента.
Дожить было отдельной задачей, потому что зараза из меня ушла, но не исчезла окончательно.
Она переехала.
Первый глаз открылся на спинке нашего дивана. Прямо на коже обивки разошлась щель, и оттуда глянуло око. Не то заплаканное, жалкое, что сидело у меня на щеке. Другое, с узким зрачком, похожим на знак деления.
Второй глаз распахнулся на стене. Третий на валяющемся подносе. А следом на обломке колонны прорезался рот и зашептал, четко, менторски, с хорошо поставленной дикцией:
— Икс стремится к бесконечности… граничные условия нарушены… интеграл страха по замкнутому контуру…
— Оно… лекцию читает, — прошептал я.
— Не слушай! — Лера дернула меня за воротник. — Начнешь вникать в формулы, они начнут вникать в тебя!
Мы вжались в пол. Вокруг продолжалась война.
Вспышка!
Тварь, уже дырявая, исполосованная, обвешанная зелеными строчками штрафов, как елка гирляндами, лупила щупальцами во все стороны. Одно из них, слепое и умирающее, шарило по полу совсем рядом с нашим укрытием, и я отпихивал его подвернувшейся ножкой стула. Лера тыкала в отростки кулоном, и чернила шарахались от камня, шипя, как вода на сковородке.
Ничего героического. Просто два студента отмахивались от щупалец мебелью. Обычный вечер субботы…
А потом всё кончилось.
Не постепенно, а разом, как будто выдернули шнур. Тварь издала последний шелест, длинный, тоскливый, как захлопнувшийся учебник, и осела грудой густых чернил. Лужи на полу еще пытались складываться в уравнения, но уже с ошибками, вторая производная там точно была лишняя. Зеленые строчки штрафов мигнули, вывели итог «412 лет отработки» и погасли.
Музыка в черепе сменилась на что-то лаунжевое.
Танцовщицы на пилонах плавно сбавили темп. Из-за укрытий начали высовываться головы персонала со штрих-кодами. Уборщики уже расчехляли швабры.
Рейвер стоял посреди разгрома. Однорукий, в изодранном дождевике, катана опущена. Из культи медленно, толчками, сползала густая серая кровь, похожая на цементный раствор. Каждая капля падала на пол и застывала аккуратной лепешкой. Боли он, похоже, не чувствовал вообще. Стоял и смотрел вниз.
На Стаса.
Парень лежал, раскинув руки, как морская звезда. Грудь поднималась и опускалась. Живой. Вроде бы.
И тут Рейвер занес катану.
Тело сработало раньше головы. Я рванулся из-за дивана, Лера успела схватить меня за руку.
— Не лезь, — прошипела она. — Это его территория и его Правила.
— Там Стас! Он убьет его!
— Там уже не совсем Стас, и ты это видел!
Я посмотрел на её пальцы на моем запястье. Потом на Стаса.
А Рейвер ухмыльнулся… и рубанул.
Крик застрял у меня в горле. Лезвие прошло сквозь грудь Стаса наискось, от плеча до ребер, чисто, без замаха на второй удар.
И ничего не произошло.
Ни крови, ни раны, ни звука. Катана и тело будто не заметили друг друга, как два трамвая на параллельных путях. Пластиковое лезвие вышло с другой стороны незапачканным.
Почти незапачканным.
С кончика катаны стекала черная жижа. И на острие, нанизанная, как шашлык на шампур, извивалась клякса. Черная, злобная, размером с кошку, с широким разрезом в боку. Она шипела, плевалась чернильными брызгами и пыталась стечь с лезвия, но пластик держал её намертво.
Рейвер поднял катану к глазам и принялся разглядывать добычу с видом энтомолога.
— А вот и начинка от Профессора, — сообщил он почти ласково. — Долго выманивали заразу… осторожная…
Мы с Лерой переглянулись. Слова Рейвера звучали… странно. Но если честно, обдумывать их сил не осталось.
Меня волновал другой вопрос. Сколько еще таких Стасов с чернилами в груди сидит по аудиториям Промтеха?
— Соня, Жанна, — Рейвер щелкнул пальцами уцелевшей руки. — Тару и угли.
Подошли две сотрудницы. Одна катила перед собой тележку с кальяном, высоким, начищенным, явно недешевым. Тварь стряхнули с катаны в стеклянную колбу, залили чем-то янтарным, добавили щепотку серого порошка. Клякса внутри забилась и забурлила, потом обмякла и начала медленно исходить дымом.
Не понял… Че они делают с монстром? Разве трупик не нужно… ну… обезвредить?
— Кстати, о Профессоре, — Рейвер тем временем повернулся к нам, светски, будто мы стояли не среди руин, а на фуршете. — Замшевые заплатки на локтях он носит с семьдесят девятого. Ни разу не сменил пиджак. О чем это может говорить?
— О верности стилю? — предположил я.
— О том, что его тело не растет и не мутирует со временем. А пиджак может оказаться частью его самого. Мотай на ус, стажер, дьявол в гардеробе.
— У вас рука, — не выдержала Лера, кивая на культю, из которой все еще лениво капал цемент.
— Что рука?
— Её нет.
— А, это, — Рейвер глянул на обрубок так, будто ему указали на пятнышко на рукаве. — Все равно пальцы затекали постоянно. Хрен с ней.
Кальян тем временем забулькал. Сотрудница, та, что Жанна, раскочегарила угли, проверила тягу и с сомнением посмотрела на однорукого босса.
— Помочь, Серёж? Или будешь мужественно ронять мундштук?
— Помоги, ехидна. И не думай, что я не заметил сарказм.
— Мне за него доплачивают, он в прейскуранте.
Она поднесла ему мундштук. Рейвер затянулся мощно, всей грудью, прикрыв разноцветные глаза. Подержал. И выпустил через ноздри две тугие черные струи.
Мы с Лерой чуть челюсти на пол не уронили.
Клякса в колбе исчезла полностью. Он её выкурил за один мощный «запых». В самом прямом, буквальном, физическом смысле выкурил тварь Профессора, как табак.
— М-м, — протянул он с видом сомелье. — Математика нынче душистая пошла. Какой букет… Чистый страх перед зачетом по матану, с нотками юношеского максимализма и легким послевкусием панической атаки. Урожай семьдесят восьмого года, между прочим. Уверен, Профессор лично давил.
Он протянул мундштук нам.
— Будете? Отличный купаж. По такому случаю за счет заведения.
— Я не курю, — быстро сказал я.
— Я тем более, — Лера замотала головой.
— Молодежь, — вздохнул Рейвер. — Никакого уважения к терруару.
И тут застонал Стас.
Он сел, потер лицо, обвел мутным взглядом поле боя. Разрушенный бар, треснувшие колонны, перевернутые диваны, персонал со швабрами, чернильные лужи. Взгляд его становился всё осмысленнее и всё испуганнее.
— Эт чё… — просипел он. — Это чё за погром? Серег… тут чё, буйные прошлись?
Рейвер поцокал языком.
— Да если бы буйные. Ты, Стасямба, перебрал чуток и погром мне устроил, — легко сказал ему Рейвер. — Еле-еле угомонили тебя. Всей толпой.
Глаза у Стаса стали по пять рублей.
— Это… это я устроил, что ли? — прохрипел он, оглядываясь. — К… как?
— Ага, ты, — легко подтвердил Рейвер. — Куча свидетелей. Вот, — он повел мундштуком в сторону персонала, потом в нашу, — все видели. Кротов, видел?
Я промолчал. Формально Стас и правда устроил. Технически. Юридически… Господи, я уже думал, как местная Система.
— Придется возмещать ущерб, дружок, — Рейвер удрученно развел руками. Типа вроде как и не хочется, но порядок обязывает.
— Да ладно, чё я, я ваще не пил почти! — Стас перешел в отрицание. — Два коктейля всего!
— Шесть, у нас записано. И вип-комната.
— Ну и чё! Я заплачу! Сколько там? — Стас перешел в состояние Торга. — Полтос? Сотка? У меня папа…
— Четыреста двенадцать, — сказал Рейвер.
— Тысяч⁈
— Лет.
Пауза. А затем лицо Стаса налилось красным от Гнева:
— Да вы охренели! Какие лет? Вы чё, угораете? Я на вас заяву накатаю! — он огляделся, но везде встречал лишь равнодушные глаза персонала. — Сергей! Сергунька, ну ты чё, мы ж свои!
— «Сергунька» стоит еще плюс десять лет, — невозмутимо ответил Рейвер. — За фамильярность прейскурант отдельный.
Депрессия наступила быстро. Стас сдулся и схватился за голову. Мажор размазал по щекам слезы вперемешку с соплями и выдал уже вполне человеческое, искреннее:
— Папа меня убьет…
— Не убьет, — Рейвер присел рядом с ним на корточки и почти по-отечески потрепал по плечу. — Твой папа тебя даже не хватится. Для него ты будешь просто очень усердным сыном, который нашел стабильную работу. С проживанием, если захочешь. Родители такое любят.
К ревущему Стасу подошла хостес с вежливой улыбкой и синим фартуком в руках. Штрих-код на шее парня замерцал, полоски перестроились, и я почти услышал, как где-то в недрах клуба пикнул сканер.
— Ваш долг составляет четыреста двенадцать лет работы в техническом секторе, — проворковала хостес, надевая на него фартук. — Вы можете начать отрабатывать прямо сейчас, чтобы уменьшить сумму. Готовы приступить к смене?
И Стас, наш Стас, гроза первокурсниц и король сторис, покорно кивнул и взял протянутую швабру.
До меня дошло с опозданием на такт. Я только что посмотрел, как в клубе «Полночь» нанимают персонал.
— Прошу прощения за неудобства, — Рейвер поднялся и элегантно, насколько это возможно для однорукого человека в драном дождевике, указал нам на выход. — Обычно у нас потише. Пойдемте, провожу. Ночь на дворе, а вам, студентам, еще до дома добираться.
Мы пошли. У самых дверей я не удержался и оглянулся.
Стас стоял посреди разгромленного зала в синем фартуке и старательно, неумело возил шваброй по чернильной луже. Лужа под шваброй лениво складывалась в уравнение с ошибками и не хотела оттираться.
Что ж. Теперь у Стаса, как и у меня, есть подработка в аномальной точке с проживанием.
Можно поздравить. Наверное.
Наружу нас выпустили через ту же проходную со стальной дверью. После багрового ада танцпола она казалась почти уютной, как приемная стоматолога.
— Такси я вам уже вызвал, — сообщил Сергей, шагая впереди. — Черное, теплое, водитель человек. Последнее уточняю, потому что был прецедент.
— Какой прецедент? — спросил я и тут же пожалел.
— Клиент доехал до дома за четыре минуты. Из Чернопрудова до Бутова. Больше он такси не вызывает, ходит строго пешком или на велосипеде. И много молится.
У стеллажей с колбами нас уже ждали охранники-шкафы. Один сверился с записями и снял с полки две склянки: в одной клубился белый туман, свернувшийся плотным комком, в другой холодно поблескивало что-то механическое.
Наши залоги. Наши выдохи.
— Возврат депозита, — сказал охранник голосом, которым обычно зачитывают приговоры. — Претензий к хранению нет?
Я взял свою колбу и посмотрел на просвет. Внутри сидела она, моя жаба. Белая, туманная и невозмутимая, лапки сложила на пузе. За время нашего отсутствия она, кажется, стала еще плотнее и довольнее, как будто хорошо поужинала.
— Претензий нет, — сказал я. — Как её… обратно?
— Откупориваете и вдыхаете. Резко, до конца. Если чихнете в процессе, будете полчаса ловить ошмётки по гардеробу.
Лера уже открыла свою колбу. Ледяное сердце, проткнутое иглами, тихонько тикало внутри, заводной ключик в его боку медленно проворачивался. Она поднесла склянку к губам и вдохнула, коротко и жестко, как лекарство.
Сердце скрутилось в туман и втянулось к ней в рот. По её лицу пробежала судорога, зрачки на секунду расширились… и всё. Королева снова была в комплекте.
Я замешкался, повертел колбу, проверил пробку, прикинул, не треснуло ли стекло.
— Что ты так трясешься над своей жабой? — не выдержала Лера.
— Я не трясусь, а провожу приемку товара. — Я откупорил колбу. — И вообще, имей уважение. Если бы не её меркантильная сучность, я бы уже давно отъехал. Либо в морг, либо в дурку. Либо туда и туда сразу, по акции.
— Сущность.
— Я сказал, как сказал.
И вдохнул.
Ощущение было, будто проглотил зимний воздух пополам с чувством выполненного плана продаж. Внутри что-то встало на место, щелкнуло, как ящик кассы, и мир сразу стал понятнее: вот расходы, вот риски, вот Лера, вот выход.
А потом я почувствовал под языком что-то твердое.
Маленькое, круглое и холодное. Я осторожно, прикрывшись ладонью, будто зевнул, выплюнул это в руку.
На ладони лежала монетка. Золотая, старинная, потертая, с профилем кого-то бородача и надписью на языке, которого я не знал. Настоящая.
Я поднял глаза на колбу. Пустая, ага. Потом мысленно заглянул внутрь себя, туда, где снова сидела жаба.
Жаба смотрела на меня с невозмутимостью существа, которое не совершало ничего противозаконного, а если и совершало, то доказательств нет.
Понятно… выходит, моя жаба активно работала. То ли взяла с Клуба процент за хранение себя любимой, то ли обчистила соседей по стеллажу, пока те клубились и тикали.
Мой собственный выдох, оставленный без присмотра на три часа, умудрился нафармить лут.
Я аж загордился. Вот что значит воспитание. Другие оставляют в залог душу, и она сидит грустит, а моя душа возвращается с прибылью.
Интересно, а это можно поставить на поток? Сдавать выдох на хранение почаще… Надо обдумать. Осторожно обдумать, с калькулятором.
Монетку я убрал в тот же карман, к долларам. Пусть знакомятся.
— Проверьте меня, — Лера тем временем повернулась к охранникам. — Зеркало. Хочу убедиться насчет «зайца».
Шкафы переглянулись, но спорить не стали. Один принес то самое зеркало в простой оправе, размером с блюдце, которым нас мурыжили на входе.
Лера посмотрела в глаза отражению. И моргнула три раза, медленно, с расстановкой.
Отражение моргнуло три раза. Ровно три. Ни одного лишнего.
— Чисто, — прогудел охранник. — Паразит утилизирован в процессе пребывания. Клуб «Полночь» благодарит за то, что принесли корм с собой.
Лера выдохнула. Совсем чуть-чуть, самыми уголками плеч, но я заметил. Что бы за дрянь ни каталась на ней «зайцем» всё это время, дрянь осталась здесь. Переварена лучшим заведением города.
Снаружи ждала ночь, промзона и морось. После сухого клубного воздуха московская сырость казалась нектаром, я дышал ей, как турист морем. У ржавой гермодвери уже светились фары такси. Обычного, черного, с шашечками. Никогда бы не подумал, что вид приложения «поездка 12 минут» может так согревать сердце.
— Ну что ж, — Рейвер остановился у машины. Дождевик он так и не снял, пустой левый рукав был небрежно заткнут в карман, как будто рука там просто отдыхала. — Приятно было поработать. Стажер, не забрасывай тренировки. Капля, три тридцать три, лук, НДС. Через пару дней жду отчет о прогрессе.
— А если побочки?
— Пиши, не стесняйся. Только не голосовыми, я их не перевариваю. У меня от чужих голосов в ухе зудит, рука сама к катане тянется.
Он повернулся к Лере. И вдруг наклонился к ней, близко, почти к самому уху. Говорил тихо, но ночь стояла глухая, и я расслышал каждое слово.
— Часики тикают, Валерия. Иглы ржавеют. Если струна лопнет, ты знаешь, по какому адресу приходить за новой.
Я не понял ни слова. То есть слова-то были простые, а смысл лежал где-то там, куда меня не пускали. Но я видел, как у Леры дернулась рука. Как пальцы сами потянулись к горлу.
Она ничего не ответила. Только коротко кивнула, практически одними ресницами.
— Йоу, вот и славно, — Рейвер выпрямился и снова стал прежним балагуром. — Всё, разбегаемся. У меня на остаток ночи важная встреча назначена, а я без руки и в рваном плаще. Неловко перед дамой.
— Перед дамой? — не удержался я.
— Скорее перед головой дамы, — он подмигнул зеленым глазом. — У нас с ней литературный клуб. Я читаю, она комментирует.
Аллочка. Он идет разговаривать с головой Аллочки. Я решил, что эту информацию моя психика обработает как-нибудь потом, в порядке общей очереди.
— Бывайте, студенты. — Рейвер козырнул нам культей, развернулся и пошел обратно к гермодвери, насвистывая что-то бодрое. Зеленый дождевик светился в темноте промзоны, как знак аварийной остановки.
Мы загрузились в такси. Водитель, слава богу, оказался обычным усталым мужиком, который спросил только «музыку не громко?» и больше не разговаривал.
Вот между прочим… чел на элитном бизнес такси сюда ехать не захотел. А этот простой мужик вообще без проблем.
Первые минут пять мы ехали молча. За окном промзона сменялась спальником, гаражи девятиэтажками, и с каждым поворотом реальность становилась всё более настоящей. Ларьки. Светофоры. Мужик выгуливает грустную таксу в дождевике. Обычный, человеческий, лучший в мире город…
Погоди… Мужик выгуливает таксу? Я глянул на часы… В три часа ночи???
Ладно. Ну выгуливает и выгуливает. Может, приспичило животинке? Зачем впадать в паранойю.
— Спрашивать про «часики» бесполезно? — уточнил я.
— Бесполезно, — буркнула Лера.
— А если я скажу, что сегодня закрыл тебя собой от щупальца?
— Не собой, а ножкой от стула.
— Ножка стула в моих руках. Юридически это я.
Лера почти улыбнулась. На одну шестнадцатую, но я засчитал.
— Не сегодня, Денис, — сказала она тише. — Правда не сегодня. Мне надо сначала самой… пересчитать иглы.
И я отстал. У каждого, конечно, свой блокнот с замочком. Но у Леры этих замочков… слишком много.
Мне не нравятся, когда меня держат за дурачка, которого можно кормить обедами. А потом кинуть, когда дурачок перестанет быть нужен. Лера говорила про команду, про рейд-пати… только какое на хрен пати, когда от одного члена команды всё скрывают?
Либо пусть выкладывает всё как есть, либо до свидания.
У магазина такси притормозило. Родная вывеска «ПРОДУКТЫ 24» горела сквозь морось всеми своими честными ваттами, и я поймал себя на том, что смотрю на ларек с нежностью, с какой люди смотрят на дом после долгой командировки.
— Спасибо, что пошел со мной, — вдруг сказала Лера, когда я уже взялся за ручку двери. — Одна бы я оттуда… по-другому вышла.
— Сочтемся. С тебя конспекты по терверу.
— С меня конспекты, с тебя молчание про слёзы.
— Какие слёзы? Я весь вечер простоял лицом к стенке, ничего не видел.
— Правильный ответ.
Такси уехало, унося красные габариты в морось. А я отпер магазин и вошел в темный торговый зал.
Ночь на дворе, а смены у меня нет. Официальный выходной. Рольставни опущены, касса спит, Терминал темный. Тишина стояла такая непривычная, что ушам было щекотно.
Из подсобки навстречу мне вышел Котя. Потянулся, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел с укором: являешься ночью, пахнешь неоном и чужими тварями, а сосиски где?
— Не поверишь, где я был, — сказал я, наваливая ему корма с горкой, за вредность. — В элитном клубе. Меня чуть не сожрало уравнение, а наш Стас теперь уборщик на четыреста лет.
Котя выразил соболезнования довольным хрустом.
По-хорошему, надо было падать на матрас и спать до полудня. Организм требовал, поясница поддерживала требование письменно. Я уже стянул пиджак, добрел до подсобки…
И вспомнил про квас.
Ноги сами принесли меня обратно в зал, к прилавку. Я присел на корточки и выдвинул Нижний Ящик.
Он встретил меня привычным сквознячком не отсюда. Среди товаров особого ассортимента, между табаком из забора Изнанки и банкой соленых огурцов, на которую я старался не смотреть, стояла она. Бутылка темного стекла, без этикетки, с залитой сургучом пробкой.
Аномальный квас из последней партии с поддона. Жидкость, растворяющая пятаки и растившая печень Рейвера до состояния отдельного биологического вида.
Я достал её и повертел в руках. Внутри лениво колыхнулось что-то густое. Мне показалось, или оно колыхнулось навстречу моей руке?
В кармане завибрировал телефон.
Три часа ночи, выходной, а Директор не дремлет. Синяя иконка «Телеги», сообщение от Директор_24:
«Кротов, я вижу, ты к ассортименту приглядываешься. Консультировался со сторонними специалистами по поводу Нижнего Ящика? Похвальная инициатива, но напоминаю: дегустация подотчетного товара сотрудниками приравнивается к хищению. Употребление на рабочем месте — увольнение по статье. Но если ты пьешь в нерабочее время, как частное лицо… Главное, чеки сохраняй».
Я перечитал дважды.
«Видит» он. Камер в зале я так и не нашел, но Директор стабильно видел всё, исключая разве что мои разговоры в клубе на другом конце района. Это была первая мысль.
Вторая мысль была важнее. «Чеки сохраняй». Переведем с директорского на русский: покупай за свои, пробивай по кассе, пей на здоровье, я не против. Он не запрещал. Он, зараза, почти благословлял. И заодно поднимал себе выручку, потому что квас из Нижнего Ящика стоил норм так.
Классический Директор. Даже мою возможную мутацию он умудрился превратить в товарооборот.
Котя запрыгнул на прилавок, подошел к бутылке и принюхался. Шерсть на его загривке медленно поднялась дыбом. Он посмотрел на квас, потом на меня, потом снова на квас, и во взгляде его читалось профессиональное мнение зама по безопасности: хозяин, ты дурак?
— Не смотри так, — сказал я. — Это инвестиция. В иммунитет, во второй уровень и в турель. Ты же хочешь турель? Турель будет охранять твои сосиски. И делать пиу-пиу-пиу. Или даже тра-та-та.
Аргумент про сосиски Котя обдумал, но взгляд оставался укоризненным.
Я сидел на корточках перед открытым Нижним Ящиком, держал в руках бутылку с жидкой Изнанкой и прикидывал. Пить сейчас, на ночь глядя, после клуба, битвы и глаза на щеке? Организм и так пережил за сутки больше, чем за сессию. Или по-человечески выспаться и начать завтра, в воскресенье, на свежую голову, с луком и пластиковой ложечкой по всем правилам?
Разум голосовал за завтра. Жаба воздержалась, она любовалась монеткой.
А потом я посмотрел на дедовы часы.
Хронограф честно тикал вопреки всем аномалиям мира. Стрелки показывали три часа двадцать девять минут.
До трех тридцати трех оставалось четыре минуты…
Вы не поверите, но у бутылки всё-таки была этикетка. Крохотная, приклеенная сбоку и вниз головой, будто её лепил кто-то, кто про людей только слышал. Да и то краем уха.
Я поднес бутылку к свету терминала и прищурился.
«КВАС Традиционный. Новый сорт».
Ниже шел состав, и вот тут начиналось интересное.
«Состав: вода (взята), солод ржаной, сахар (отдан без согласия), дрожжи хлебопекарные, дрожжи не».
Всё. Строчка обрывалась. Дрожжи не. Не что? Не хлебопекарные? Не дрожжи? Не спрашивай?
— Котя, — сказал я, — вот скажи мне как зам по безопасности. «Дрожжи не» — это нормально?
Котя сидел на прилавке в позе сфинкса и всем видом показывал, что за такие вопросы в серьёзных кошачьих прайдах лишают сосисок.
— Согласен, — кивнул я. — Тревожненько.
Дальше значилось: «Дата изготовления: Сотворение. Годен до: Суд». И совсем мелким шрифтом: «После вскрытия хранить».
Не «хранить в холодильнике», не «хранить три дня». Просто хранить. Видимо, чтобы не убежал.
Незаконченная строчка про дрожжи засела в голове как заноза. Классика: недорассказанный анекдот помнишь годами, а лекцию по матстатистике забываешь на выходе из аудитории. Подозреваю, этикетку писал тот ещё садист.
Ладно. Хватит читать, пора работать.
Рейвер дал четкую инструкцию, и я собирался выполнить её с точностью аптекаря, у которого проверка. Никакой магии, никаких свечей и пентаграмм. Только ритейл, только хардкор.
Первым делом я оторвал кусок чистой кассовой ленты и расстелил на прилавке. Получилась стерильная рабочая зона… ну, по меркам круглосуточного ларька стерильная. Сверху положил пластиковую ложечку, оставшуюся от «Доширака». Дешевую, мутно-белую, с заусенцем на ручке. Рейвер настаивал: только дешевый пластик. Серебро квас уважает аж до взрывоопасности, а одноразовую ложку презирает, и в этом презрении наше спасение.
Рядом я торжественно водрузил половину луковицы. Репчатой, злой, очищенной до скрипучей белизны.
Понюхал. Глаза сразу защипало.
— Прекрасно, — оценил я. — Якорь реальности готов. Ничто так не возвращает в бренный мир, как сырой лук. Проверено поколениями.
Котя чихнул и отсел подальше.
Теперь главное. Я взял бутылку, с усилием обломал жесткий сургуч — красные крошки со стуком брызнули на прилавок, — и потянул пробку. Она вышла с тихим вздохом, будто бутылка долго держала дыхание и наконец выдохнула.
Запахло… квасом. Обычным, хлебным, бабушкиным. С легкой ноткой чего-то еще, чего-то похожего на… почему-то запах между вагонами метро глубокой ночью.
По крайней мере мне так показалось. Хотя и ассоциация странная, согласен.
Я наклонил бутылку над ложечкой, целясь выдавить одну каплю.
Капля не пошла.
Жидкость внутри была густая, как мазут пополам со сгущенкой. Она доползла до горлышка, выглянула наружу тёмным глянцевым языком… и потянулась не вниз, к ложке, а вбок. К моим пальцам, к теплу.
— Э, нет, — сказал я и отодвинул руку.
Язык кваса послушно изогнулся следом. Гравитация его интересовала примерно как меня курс философии: слышал, что существует, но лично не сталкивался.
— Так, — я перехватил бутылку. — Слушай сюда, продукт. Ты пробит по кассе. Чек сохранен. С юридической точки зрения ты теперь мой, и капать ты будешь туда, куда скажет собственник.
Продукт аргумент не оценил и начал уползать обратно в бутылку. Медленно, с достоинством, как кот, которого позвали купаться.
Пришлось идти на крайние меры. Я достал из стакана с приборами пластиковый ножик, тоже дошираковский, прижал горлышко над ложкой и буквально срезал каплю с тянущегося языка.
Квас издал звук. Тихий, но отчетливый, похожий на треск рвущегося шелка. У меня по рукам побежали мурашки, а Котя на дальнем конце прилавка встал и распушился в полтора кота.
Капля шлепнулась в ложечку и улеглась там идеальной черной полусферой. Не растеклась. Лежала и, готов поклясться, ждала.
Я с силой вогнал пробку обратно в горлышко, смахнул сургучные крошки в сторону и на всякий случай придавил сверху гирькой от весов. Потом посмотрел на дедовы часы.
03:31
Две минуты. Сердце стучало ровно, но как-то громко, будто тоже читало этикетку и запомнило про зловещее «дрожжи не».
— Значит так, Котя, — сказал я, потому что молчать было хуже. — План простой. В три тридцать три я это глотаю. Потом думаю про налоги. Потом ем лук. Потом либо получаю иммунитет к Изнанке, либо ты становишься единственным сотрудником точки и тебе придется освоить кассу. Лапой по клавише, чек в зубы, всё как учили.
Котя смотрел на меня янтарными глазами, и в них читалось: «Оклад мой сосисочный не трогай, остальное делай что хочешь».
— И вот еще, — добавил я. — Если из меня полезет что-то с щупальцами, не ешь это. Даже если оно будет пахнуть сосисками. Особенно если оно будет пахнуть сосисками.
03:32
Я взял ложечку. Рука не дрожала, и я решил считать это хорошим знаком. Капля в ложке чуть заметно колыхнулась, разворачиваясь к моему лицу, как подсолнух к солнцу.
Приятного мало, когда на тебя…. кхм… разворачивается жидкость. Да ещё и, сука, неньютоновская во все поля…
В голове напоследок пронеслось всё, что положено проноситься: Рейвер с его пластиковой катаной, Лера с заводным сердцем, штрих-код на шее Стаса, четыреста двенадцать лет со шваброй. И зарплата вместе с Терминалом второго уровня.
Жаба внутри меня положила лапу мне на плечо и сурово кивнула. Мы были готовы.
Секундная стрелка хронографа доползла до пятидесяти восьми.
Пятьдесят девять…
Экран терминала мигнул зеленым.
03:33
Я закинул каплю в рот.
p. s.: На Бусти (ссылка в примечании к книге) закинул еще пак бонусных Артов для Клуба + в Телеге тоже скоро будет