Полоса под последней буквой жирно подчеркнула слово и остановилась. Пятно висело на стекле, медленно оплывая каплями, и за ним, в четырёх метрах, Лера вытирала глаза, а Рейвер ей говорил что-то утешительное…
«Отвернись».
Буквы на стекле не спешили исчезать. Висели передо мной, выведенные в конденсате чьим-то пальцем, и терпеливо ждали реакции.
А я стоял и не отворачивался.
Не потому что храбрый. Храбрость в моём прайсе вообще не значится, это позиция с отрицательной маржой. Просто мозг, натасканный годами работы на кассе, уже щёлкал костяшками счётов.
Смотрите сами. Если бы эта штука с той стороны хотела меня убить, она бы не писала записки. Стекло-шпион для неё явно не преграда, раз она дышит сквозь него, как через форточку. Значит, убивать меня не входит в план.
А если тебя не убивают, а просят, значит, ты сторона переговоров. А сторона переговоров имеет право на встречное предложение.
Ну и самое главное, Правило клуба. Запрещено проливать Кровь. Каким бы ты бугром не был, а Правила локации обязан уважать.
Лера бы сейчас прожгла меня взглядом и прошипела: «Кротов, не смей». Но Лера сидела за стеклом, вытирала слёзы над сломанными очками и меня не видела. А Рейвер вообще, жопой чую, налил этой невидимой сущности бокал и предложил сигарету, из чего следовало, что она тут постоялец со скидочной картой, а не залётный людоед.
Клиент. Передо мной был клиент. А с клиентами я работать умею.
Поясница, мой личный аномальный датчик, зудела ровно, без истерики. Как будто говорила: «Ситуация штатная, но пересчитай сдачу дважды».
Я наклонился к стеклу, выдохнул на него и вывел пальцем, стараясь писать разборчиво, печатными:
«А СКОЛЬКО ДАШЬ?»
Мой след получился тёплым, мутным и позорно недолговечным. Буквы поплыли и растаяли секунд за десять, как дешёвая наклейка на просрочке. Даже обидно. У сущности вон каллиграфия держится, а у меня расходный материал.
Потом я стал ждать.
Часы на запястье тикали. Дедовский хронограф, единственная вещь в этом клубе, которая жила по земному времени и плевала на все чокнутые изнаночные законы. Тик. Тик. Тик.
За стеклом Рейвер что-то втолковывал Лере, наклонившись вперёд. Она кивала, комкая в кулаке платок. Вербовка шла полным ходом, судя по позам. А в мою смотровую комнатку тем временем начал просачиваться ответ.
Сначала стекло в одном месте помутнело. Потом мутное пятно схватилось изморозью, и по ней, словно кто-то процарапывал ногтем по инею, проступили цифры:
«1000».
Каждая цифра обросла ледяной каймой, и от стекла ощутимо потянуло холодом, как от открытой морозилки с пельменями.
Тысяча. Хм.
Тысяча чего, простите? Рубли тут вне закона, я помню Правила на карточке. Значит, тысяча чего-то другого. Воспоминаний? Секунд жизни? Приседаний?
Подзатыльников? Нет, подзатыльников вряд ли. В Клубе кровь запрещено проливать по Правилам. От тысячи подзатыльников у меня мозги точно выйдут проветриться, и Клуб за убийство накажет. Так что вряд ли это угроза физической расправы.
Нормальный человек на этом месте кивнул бы и отвернулся. Но нормальный человек не работает ночным кассиром в аномальном ларьке и не знает главного закона торговли: первая цена никогда не бывает последней. Первая цена существует для того, чтобы прощупать лоха.
А ещё, если честно, мне хотелось потянуть время. Пока идёт торг, я стою лицом к стеклу и вижу кабинет. Каждая лишняя секунда наблюдения шла мне в актив, как бесплатная инвентаризация чужого склада.
И самое главное — смогу ли я поймать эту неведомую срань на нарушение Правила Клуба про оплату деньгами?
Я снова дохнул на стекло и вывел одно слово:
«МАЛО».
Ответ прилетел не сразу, но зато с эффектами, за которые в кино доплачивают.
Температура в комнатке рухнула. Резко, скачком, будто кто-то распахнул дверь в январь. Выдох вырвался у меня изо рта белым паром, а пальцы обожгло холодом металла.
И тогда стекло аж затрещало от холода. Сухой резкий щелчок, потом ещё один, и цифры выбились на поверхности рывками, как будто их не писали, а вырубали зубилом:
«10000».
Хрусть.
Последний звук был другим. Тише, ближе и куда неприятнее. Я скосил глаза в нижний угол и увидел то, что мгновенно перевело моего внутреннего жабо-бухгалтера из режима «торгуемся» в режим «фиксируем прибыль и бежим».
По углу стекла разбежалась паутинка микротрещин. Тонкая, аккуратная, почти красивая. На стекле, которое, судя по толщине и тонировке, должно держать выстрел в упор и не поморщиться.
Тут во мне заговорил не кассир, а логист. Третий курс, лекции по сопромату, на которых я спал, но конспектировал. Любой материал имеет предел прочности. Когда на несущей конструкции появляются трещины, грамотный специалист не выясняет, сколько ещё она выдержит.
Пора подписывать акт и валить с объекта!
Десять тысяч. Рост ставки в десять раз за один раунд. Контрагент нервничает, и его нервы уже отражаются на состоянии основных фондов. Продолжать торг в таких условиях может либо гений, либо будущий экспонат.
Я посмотрел туда, где по моим прикидкам находился собеседник, и медленно, солидно кивнул. Как кивают оптовому покупателю: уважаю, договорились, счёт выставлю позже…
И ровно в эту секунду за моей спиной скрипнула дверь.
Я подпрыгнул. Честно, некрасиво, всем телом подпрыгнул. Вот так всегда: с потусторонней тварью торгуешься спокойно, а от дверной петли душа уходит в кроссовки.
В комнату вошла девушка. Персонал, из этих, с подиума: идеальная осанка, цветастое нечто вместо прически, идеальная улыбка, светящийся штрих-код на шее, полускрытый воротником.
— Прошу прощения, если потревожила, — произнесла она голосом диктора из лифта. — Хозяин просил, чтобы гость не скучал. Фирменный коктейль «Тринадцатый час». За счёт заведения.
За счёт заведения. Ага. Помню я, как тут считают счёт. Оплата воспоминаниями, годами и аллергией на тунца.
— Спасибо, я пока перевариваю впечатления, — сказал я, но стакан всё-таки разглядел.
Осматривать было что.
В стакане плескалась жидкость цвета грозового неба, а в ней плавали кубики льда. Лёд не таял. Совсем. И внутри каждого кубика, как мошки в янтаре, застыли крошечные шестерёнки. Часовые, ровненькие, с зубчиками. Одна, кажется, ещё и проворачивалась потихоньку.
— У вас в напитке запчасти, — вежливо заметил я. — Ради него часы разобрали?
— Шестерёнки съедобны, — отозвалась девушка без паузы, как автоответчик. — Карамель холодной вытяжки на часовом масле. Авторская подача. Символизируют время, которое гость проводит у нас с удовольствием.
— А лёд почему не тает?
— Лёд заморожен из особой воды. Она помнит зиму.
— Вода с хорошей памятью, — покивал я. — Завидую. Моя память вот подсказывает, что у меня гастрит, изжога и предписание гастроэнтеролога. Так что давайте по-другому.
Девушка чуть наклонила голову, изображая внимание. Я набрал воздуха и включил его. Режим душного покупателя. Тот самый, от которого стонут все колл-центры страны и который я лично изучал по ту сторону прилавка.
— Мне, пожалуйста, просто воду. Но не из кулера, кулеры не мыты с открытия. Артезианскую, из скважины не глубже ста метров, комнатной температуры. Комнатной, это двадцать два градуса, а не «постояла на баре». В стеклянной таре, пластик выделяет микрочастицы. Без газа, газ раздражает слизистую. И сертификат соответствия покажите, пожалуйста, с мокрой печатью, потому что от московского водопровода у меня изжога, а от вашей воды с памятью, боюсь, начнётся амнезия. И чек. Отдельный. Даже если бесплатно. Особенно если бесплатно.
Девушка зависла. По-настоящему, как старый ноутбук на сорока вкладках: улыбка застыла, взгляд ушёл в пустоту, и я почти услышал, как где-то внутри неё шуршит кассовая лента, не находя нужного скрипта.
Похоже, за всю историю клуба, где расплачиваются кровью и душами, никто ещё не спрашивал у них сертификат соответствия.
Секунды через три она моргнула, словно перезагрузилась, и поклонилась.
— Я уточню наличие… сертификата. У администрации.
— Уточните, — милостиво разрешил я. — Я не тороплюсь. Наверное.
Удалилась она так же беззвучно, как пришла, вместе с подносом и стаканом. Дверь мягко прикрылась.
А дальше случилось интересное.
Из коридора донёсся звук. Короткий, отчётливый, ни с чем не перепутаешь: плеск жидкости о землю. Потом лёгкое звяканье стакана о поднос и удаляющаяся тишина её шагов, если тишина умеет удаляться.
Она вылила коктейль. Прямо там, в коридоре, в декоративную кадку с папоротником, что стояла у входа в мою комнатку. Не понесла обратно в бар, не оприходовала как возврат. Утилизировала на месте, в трёх метрах от клиента.
Любой ретейлер знает: возврат товара — это норма жизни. Если товар не возвращают, а уничтожают, значит, товар нельзя возвращать. Значит, этот коктейль был налит лично для меня и после отказа стал непригоден для других. Как лекарство по рецепту.
Или как наживка, рассчитанная на конкретную рыбу.
Интересная деталь. Мысленно записываю в блокнот: то, что в «Полночи» налили для гостя, обратно на бар не поедет. Пункт второй, шёпотом: бедный папоротник.
Я вернулся к стеклу. И вот тут блокнот пришлось открывать заново.
В кабинете за зеркалом всё выглядело почти по-прежнему. Рейвер разливался соловьём, Лера уже не плакала, сидела прямая, собранная, только глаза покрасневшие. Обычная картина деловых переговоров.
Почти обычная.
Третий бокал, тот самый, который Рейвер налил предположительно мне, стоял пустой. До донышка. А на кромке остался след: пепельно-серый мазок, смахивающий на смазанную помаду, если бывает помада цвета остывшей золы.
Кто-то выпил. Аккуратно, не пролив ни капли, пока я тут развлекал персонал требованиями о мокрой печати.
Взгляд сам собой перескочил на портсигар, который Рейвер оставил открытым на столе. Там вроде как лежало шесть сигарет, я машинально пересчитал, привычка кассира. Теперь их было пять.
А над пепельницей, в которую никто при мне не стряхивал, поднималась тонкая струйка дыма. Ровная, спокойная, от горки свежего пепла. Кто-то покурил. С удовольствием, не торопясь, до фильтра.
Невидимый клиент принял угощение по полной программе. И бокал, и сигарету. Культурный. С такими приятно иметь дело: не хамят, не задерживают очередь, ставки поднимают в десять раз без напоминания.
И еще, он это сделал буквально за пару минут, пока я не смотрел и болтал с девицей. Как будто бы на то, чтобы опустошить бокали с наслаждением выкурить сигарету нужно как минимум минут пятнадцать…
Я подался ближе к стеклу, пытаясь разглядеть, нет ли на кресле вмятины, следа, хоть чего-нибудь материально ответственного. И в этот момент стекло умерло.
С той стороны оно всё целиком, от угла до угла, одним махом затянулось конденсатом. Густым, молочным, непроглядным, как лобовуха «жигулей» в декабре. Кабинет, Лера, Рейвер, пустое кресло, дымок над пепельницей растворились в белёсой мути за какую-то секунду.
Чтобы вот так запотело двустороннее зеркало размером со стену, на него надо дышать. Долго. Или иметь очень большие лёгкие. Или быть очень большим самому и стоять к стеклу вплотную, всей своей невидимой тушей, ровно напротив меня.
Тик, сказали дедовские часы. Тик. Тик.
Я стоял перед белой стеной конденсата, смотрел на исчезающую в углу паутинку трещин и думал две мысли одновременно.
Первая: сделку я зафиксировал, кивок был, свидетелей нет, но эти ребята, судя по всему, уважают договор.
Вторая, куда более насущная: мои десять тысяч. Десять тысяч чего именно, уточнить я не успел. Где они?
И тут снизу… меня пощупал Холод. Прям из моего собственного кармана джинсов. Точнее, брюк. Костюмных, дорогих, купленных сегодня под конвоем Леры.
Карман промёрз. Как будто я сунул туда мороженое и забыл на час.
А потом внутри что-то хрустнуло.
Рука нырнула в карман раньше, чем мозг успел выдать предупреждение о технике безопасности. Пальцы обожгло льдом, и на свет появилась она.
Зелёная пачка, перетянутая полоской бумаги. Тугая такая, ровная, как из банковской упаковки.
Доллары. Стодолларовые купюры. Целая пачка стодолларовых купюр, ледяная настолько, что пальцы прилипали, будто к качелям в январе.
Я стоял и смотрел на неё, а внутренний жабо-бухгалтер медленно поднимался со своего болотного трона, снимал очки и вытирал скупую слезу.
Десять тысяч. Оно расплатилось долларами, наплевав на Правила Клуба? Я, дурак, торговался в уме за рубли, а контрагент оперировал твёрдой валютой. Вот что значит старая школа. Вот с кого надо брать пример, а не с наших оптовиков, которые за пакет-майку в шесть пятьдесят готовы душу вытрясти.
Сумма в голове конвертировалась сама, со скоростью кассового сканера. По текущему курсу выходило… выходило столько, что моя месячная зарплата даже вместе с аномальным кэшбэком нервно закурила в сторонке.
Так, спокойно, Кротов. Наличность сначала проверяют, только потом любят.
Руки заработали на автомате, время за кассой не пропьёшь. Я вытянул верхнюю купюру, поднёс к торшеру, посмотрел на просвет. Водяной знак на месте. Защитная полоса на месте.
Франклин смотрел на меня с лёгким осуждением, но это у него выражение лица такое, он на всех так смотрит.
Купюры старого образца, но вроде ещё в ходу. Бумага плотная, приятная. Пока всё шло подозрительно хорошо.
А потом я глянул на серийный номер. И вытащил вторую купюру. И третью. И пролистал веером всю пачку.
Номер был один. Один и тот же серийный номер на всех ста бумажках, до последней циферки.
— Да вы издеваетесь, — сказал я вслух пустой комнате. — Накололи! Классика жанра!
Для Изнанки, наверное, нормально: зачем сущности, которая дышит сквозь пуленепробиваемое стекло, заморачиваться уникальными номерами. Она, может, вообще не понимает, зачем людям на деньгах циферки. А вот для человеческого банка сто одинаковых Франклинов означают ровно одно: товарищ майор, скорый суд и статья про фальшивомонетничество.
Возможно, это был способ для Сущности обойти Правило Клуба на запрет валюты. Какая-то хитрая юридическая лазейка, мелкий шрифт. Но мне с того не легче!
Придётся это как-то легализовать. Мелкими партиями, через обменники в разных концах города, не больше одной купюры в руки… Внутренний жабо-бухгалтер уже чертил схематозу, а я тем временем машинально понюхал пачку.
От денег тянуло старым пергаментом, ладаном, как в церкви на отпевании, и поверх всего этого — духами. Приятными, между прочим. Тонкими, женскими, с какой-то горьковатой ноткой.
Значит, у моего невидимого партнёра по сделке есть парфюм и, вероятно, дама сердца. Или Сущность сам… сама дама. Информация бесполезная, но в блокнот пошла: платёжеспособная сущность с хорошим вкусом, платит вперёд, косячит с реквизитами.
[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]
Гости любят играть в Игры.
Если звук Вашего дыхания сейчас едва заметно изменился — значит, один из Гостей выбрал Вас.
Не задерживайте дыхание, чтобы проверить.
Чтобы вежливо отказаться от участия, наведите курсор или палец на кнопку «Лайк», «Добавить в библиотеку», «Написать комментарий» или «Подписаться на Автора». Сделайте то, что необходимо.
Затем спокойно дочитайте главу до конца. Пока вы читаете — вы вне Игры.
После завершения чтения поблагодарите Гостя вслух за приятную компанию. Либо поблагодарите Его в Комментариях.
После этого Гость уйдет.
Пачку я убрал во внутренний карман пиджака, поближе к значку с Ильичом. Пусть Ильич присмотрит за грязными зелеными бумажками, ему не привыкать бороться с капитализмом вплотную.
Стекло тем временем так и стояло белое и запотевшее. Смотреть стало не на что, слушать нечего, а сидеть в комнате-аквариуме, как рыба на витрине, надоело.
И тогда я решил проверить дверь.
Ручка поддалась без сопротивления. Не заперто. Либо Рейвер мне доверяет, либо, что вероятнее, ему просто плевать, куда я денусь: из этого клуба так просто не сбежать.
Я оглядел потолок и углы на предмет камер. Ничего похожего, хотя в заведении, где музыку транслируют прямо в череп, камеры могут выглядеть как что угодно. Как вон тот торшер. Или как я.
Ладно. Кто не рискует, тот по чужим коридорам не чучундрит.
Снаружи меня встретила тишина. Густая, ватная, давящая на уши. Басы с танцпола, которые внизу прошивали грудную клетку насквозь, сюда не долетали вообще, словно танцпол остался в другом здании. Или в другом веке.
Собственных шагов я тоже не слышал. Новые ботинки, кожаные, за неприличные деньги, ступали по полу беззвучно, как лапы Коти по прилавку. Может, поэтому здесь такой дресс-код: дешёвая обувь скрипит, а скрип нарушает акустику люкса.
А потом я увидел папоротник.
Ранее в кадке у двери сидело обычное офисное растение, унылое, как фикус в налоговой. Теперь из кадки к потолку рвалось нечто. Ствол толщиной с мою руку, листья мясистые, глянцевые, размером с лопату. Растение пыхало здоровьем так, что хотелось спросить у него телефон тренера.
Один коктейль. Ему хватило одного коктейля «Тринадцатый час».
Который предлагали выпить мне. Я бы либо стал Халком, либо отбросил коньки.
— Хорошо, что у меня изжога, — сказал я папоротнику. Тот промолчал, но, кажется, чуть шевельнул листом. Сочувственно так.
Записываем: фирменные коктейли ускоряют рост. Вопрос, рост чего именно, оставим ботаникам.
Дальше по коридору темнела дверь переговорной. Я подошёл, огляделся ещё раз и прижался ухом к прохладному дереву.
Голосов не было. Вместо них из-за двери доносился шум. Ровный, накатывающий, с шипением и откатом.
Похоже на океанский прибой, честное слово. Волна набегает, шуршит галькой, отступает. Чайку только для полноты картины не завезли.
Я отлип от двери и мысленно выругался. Рейвер. Ну конечно. Человек, который вшивает боевые заклинания в китайскую пластмассу, догадался, что стажёр полезет подслушивать, и повесил на дверь звуковую заглушку. Или динамик с релаксом для сна, десять часов, без рекламы.
— Очень смешно, Сергунька, — пробормотал я. — С меня чаевые в размере ноль рублей.
И тут я вспомнил про Стаса.
Рейвер пообещал ему двадцать минут и погладил взглядом, как гладят гуся перед Рождеством.
Я поднял руку с часами. Дедовский хронограф честно оттикал своё: двадцать минут Стаса истекли. Плюс ещё семь сверху.
Особая комната находилась дальше по коридору, я запомнил, куда его увели. Массивная дверь, серьёзная, со штурвалом, как на подлодке. Из тех дверей, на которые смотришь и понимаешь: то, что за ней, либо очень ценное, либо очень голодное.
Ноги сами понесли меня к штурвалу.
Возле двери я замер и прислушался. Тишина. Ни прибоя, ни стонов, ни чавканья, что уже неплохо. Между дверью и косяком темнела тончайшая щель, и я, потирая руки, наклонился к ней, прищурив глаз…
Штурвал лязгнул.
Дверь распахнулась наружу с такой скоростью, будто её пнул носорог. Край просвистел в сантиметре от моего лба — я в последний момент отдёрнулся, спасибо курьерским рефлексам, — и всё равно зацепил по касательной так, что искры брызнули.
— … я тебе русским языком объясняю, красавица, какое нахрен время вышло⁈ — гремело из проёма.
Из комнаты вывалился Стас.
Выглядел он как человек, выигравший в лотерею и тут же пропивший билет. Рубашка мятая и застёгнутая через пуговицу, физиономия красная, глаза блестят, а на губах плавает улыбка. Блаженная, расслабленная, чуть слюнявая улыбка существа, познавшего смысл жизни и оптом его употребившего.
Следом вышла она. Та самая девушка с подносом… ну, сейчас уже без него. Только теперь от её дикторской безмятежности остались рожки да ножки: скулы каменные, улыбка натянута, как струна, пальцы стиснуты на планшетке.
— Ваш сеанс завершён двенадцать минут назад, — чеканила она. — Продление не согласовано. Покиньте, пожалуйста, зону.
— Да какое «завершён»! — Стас всплеснул руками. — Я только во вкус вошёл! Слышь, у вас тут сервис или где? Клиент всегда прав, тебя в вашей школе официанток этому не учили?
— Вы не обычный клиент, — процедила девушка, и мне показалось, что где-то глубоко в этой фразе хрустнул лёд. — Вы… гость по особой программе. У особой программы есть регламент.
— Регламент! — передразнил Стас. — Я тебе денег дам, хочешь? А, точно, вы ж бабки не берёте, у вас тут эта, крипта вайба. Ну так с пальца ещё капну, жалко, что ли! У меня этой крови — во! — Он гордо ткнул себя в грудь. — Я донор со стажем, между прочим!
— Не сомневаюсь, — сказала девушка таким тоном, каким обычно говорят «сдохни».
Пахло от Стаса, кстати, странно. Тянуло от него приторной жжёной карамелью, а под ней, вторым слоем, чем-то медицинским, холодящим ноздри. Так пахнет в процедурном кабинете, где только что кого-то усыпляли. Сладко и нехорошо.
Блокнот в голове пополнился ещё одной строкой, от которой захотелось вымыть руки.
Тут Стас наконец разлепил счастливые глаза пошире и заметил меня.
— Оба-на! Крот! — Он расплылся ещё сильнее, хотя дальше вроде было некуда. — Ты чего тут трёшься, братан? Всё стоишь, стены подпираешь?
— Работаю стеной, — согласился я. — Оклад маленький, зато коллектив тихий.
— Э-э, вот поэтому ты и нищий! — Стас назидательно покачал пальцем, промахнулся мимо собственного носа. — А я, между прочим, полный инклюзив взял! Вип-программа, всё включено! Меня так облизали, тебе, заучка, и не снилось! Сервис — вышка! Космос!
Он мечтательно закатил глаза, пытаясь подобрать слово, и не подобрал. Видимо, слово осталось там, в комнате, вместе с двадцатью минутами регламента и, судя по запаху, ещё кое-чем.
— Облизали, говоришь, — сказал я ровно. — А тебе не показалось, что перед тем, как облизать, обычно… солят?
— Чё? — моргнул Стас.
— Ничё. Приятного аппетита, говорю. Кому-нибудь.
— Во ты душный, Крот, вообще не меняешься! — Он хотел хлопнуть меня по плечу липкой ладонью, я на реакции увернулся. — Завидуй молча! Я сюда теперь каждые выходные ходить буду. Мне сказали, у меня карта лояльности лучшая за месяц! Накопительная!
Что именно на этой карте копится, я уточнять не стал.
— Всё, я на танцпол! — объявил Стас. — Там за мной, между прочим, две девчонки скучают! Не кисни, братан! Лере привет.
И он поплыл по коридору, покачиваясь и напевая что-то без мелодии, слов и, кажется, смысла. Штрих-код на его шее в полумраке светился ровно и сыто.
Да, теперь я видел штрих код совершенно четко.
Девушка проводила его взглядом, которым можно было плавить и гнуть рельсы. Потом резко развернулась к двери, толкнула её, крутанула штурвал, схватила планшетку под мышку и пошла прочь. Быстро, почти бегом, и в последний момент я успел заметить, как у неё дрожит подбородок.
Довёл. Наш Стас кого угодно доведёт, у него талант, единственный, зато отточенный.
Шаги её стихли. Коридор снова набился ватой.
Я стоял, потирал лоб, куда прилетело краем двери, и уже прикидывал, как возвращаться в свой аквариум, когда взгляд зацепился за стену. Точнее, за полоску на ней.
Тонкую вертикальную полоску света.
Я медленно повернул голову и замер.
Дверь… Та самая, сейфовая, со штурвалом. Девушка толкнула её на нервах, крутанула колесо, но язык замка не дошёл до паза, и многотонная плита осталась стоять приоткрытой на пару сантиметров. Из щели на стену коридора ложился свет — тёплый, желтоватый, уютный почти до неприличия.
А из-за двери не доносилось ни звука.
Это ж прямо как открытая касса без продавца. А открытая касса без продавца — это, как известно, недостача, ждущая своего часа.
Здравый смысл говорил: Кротов, разворачивайся, иди в свой аквариум, пересчитай доллары, подыши в пакетик. Любопытство говорило: одним глазком. Здравый смысл в моей голове проигрывает любопытству со счётом три-ноль ещё с первой смены в Магазе.
Я подошёл ближе и принюхался… Так-так… Медицинский спирт. Резкий и честный. Под ним — кварцевание, тот самый привкус воздуха после ультрафиолетовой лампы, который знает каждый, кто лежал в больнице. Ещё ниже — сырая резина, как от новых перчаток.
А поверх всего этого стерильного букета, вишенкой, плавала ваниль. Да, точно, какой-то ванильный освежитель воздуха.
Мозг забуксовал. Кто-то в этой комнате очень старался, чтобы пахло уютно, и от этой заботы делалось хуже, чем от любой вони.
Потом я услышал звук, едва различимый. Из щели, на самой грани слышимости, доносилось ритмичное, влажное:
Чвяк. Чвяк. Хлюп….
Пауза. И снова: чвяк, чвяк, хлюп. Размеренно, спокойно, почти уютно, как будто кто-то очень большой ел суп, никуда не торопясь.
А фоном, я не шучу, играла музыка. Тихая босса-нова. Та самая, лифтовая, которую ставят в торговых центрах и на линиях ожидания банков. «Ваш звонок очень важен для нас».
Чвяк. Хлюп.
Постоял я так, наверное, секунд двадцать. Ноги предлагали два варианта маршрута, оба разумные, оба в противоположную сторону. Но рука уже вытащила из кармана ручку-мультитул, батин подарок, и выщелкнула линейку. Не пальцами же трогать чужую сейфовую дверь, я всё-таки не дикарь, чтобы пальчики оставлять.
Кончиком линейки я мягко надавил на плиту. Дверь пошла беззвучно, на идеально смазанных петлях, и щель расширилась.
Я заглянул.
Смотрел ровно три секунды, впитывая картинку. Одна. Вторая. Третья….
На моём лице не дрогнул ни один мускул. Время за кассой, где к тебе в два часа ночи приходит нечто в пальто и просит «того самого, с полки для взрослых… то есть для вип-клиентов», вырабатывают профессиональную маску, которую не пробить ничем.
Так же аккуратно, линейкой, я вернул дверь в исходное положение. Убрал мультитул в карман и развернулся на почти не дрожащих ногах. Сделал два ровных, спокойных шага по коридору.
Босса-нова за спиной продолжала играть.
Желудок поднялся к горлу и вежливо постучал.
Так, стоп. Давай считать, Кротов, счёт успокаивает. В желудке у тебя сейчас плещется вода из бизнес-такси. Бутылочка ноль-пять, которая в пересчёте на стоимость поездки обошлась рублей в восемьсот. Возвращать природе продукт за восемьсот рублей — это преступление… нет, хуже, прямой убыток. Ты же не для того рос над собой, чтобы разбрасываться оборотными средствами.
Дыши. Ты кассир. Ты видел просрочку и даже нюхал. Ты видел Аллочку и ее пасть. Ты выдержишь. Ты…
Нет. Не выдержу. Прости, жаба.
Я отошёл ещё на три шага, как воспитанный человек, упёрся ладонями в колени, согнулся пополам и мощно, от души, со звуком «буэ-э-э-э-э-э» вернул заведению всё, что был должен, прямо на элитный ковёр с рисунком под старину.
Ковёр, надо отдать ему должное, принял удар стойко. Возможно, не в первый раз.
— Кротов⁈
Ну конечно. Конечно, именно сейчас.
Дверь переговорной распахнулась, и в коридор вышла Лера. Уставшая, с покрасневшими после слёз глазами, но уже собранная обратно в Ледяную Королеву. Увидев меня в позе буквы «зю» над ковром, она напряглась и подлетела за секунду. Холодные пальцы взяли меня за подбородок, а к шее прижался её обсидиановый кулон.
— На тебя накинули порчу? Смотри на меня. Ты что-то пил здесь? Ел? Нюхал?
Я замычал и помотал головой. Говорить пока не получалось, дыхание перехватывало спазмами, и вообще я был занят важным делом — старался не испачкать пиджак за сумму, которую до сих пор мысленно оплакивал.
— Нет? — Лера прищурилась и отпустила мой подбородок. — Тогда какого чёрта ты портишь им ковёр, Кротов? Что, слабый мужской желудок не выдержал ценника в меню?
Я вытер рот рукавом пиджака за пятнадцать тысяч, о чём тут же пожалел и как человек, и как бухгалтер, и махнул рукой в сторону сейфовой двери.
— Соколова… — выдавил я между спазмами. — Не смотри. Там… жесть. Поверь на слово. Первый раз в жизни прошу… поверь на слово.
Зря я это сказал. С Лерой нельзя так. Фраза «не смотри» действует на неё, как красная тряпка, как ценник «последний экземпляр», как надпись «не влезай, убьёт» на трансформаторной будке действует на дураков.
Она фыркнула. Красиво, аристократично, с оттяжкой.
— Кротов, я с шести лет вижу такое, что тебе в кошмарах не показывают, у тебя подписки не хватит. Я спала в квартире, где тень от шкафа по ночам дышала. У меня защита от когнитивных атак на разум. Меня какой-то элитной вип-комнатой не напуга…
— Лера!..
Отчаянная жестикуляция не помогла. Ледяная Королева уже шагала к двери, прямая, как приговор. Взялась за край. Заглянула.
И замерла.
Кулон у неё на груди в эту секунду сделал то, что и ожидалось: обсидиан мгновенно оброс густым белым инеем, как будто камень окунули в жидкий газ, а потом иней так же мгновенно стёк, оставив на чёрной водолазке расползающееся мокрое пятно.
Три секунды. Ровно три, я засекал по внутреннему таймеру. Видимо, это универсальная константа: больше трёх секунд на это смотреть не может никто из млекопитающих.
Лера медленно, очень медленно прикрыла дверь. Развернулась. С идеально прямой спиной, с высоко поднятым подбородком, походкой королевы в изгнании прошествовала ко мне через коридор.
И грациозно опустилась на колени рядом.
Буэ-э-э-э-э-э!
Скажу лишь, что даже это Соколова умудрилась проделать эстетично: с прямой спиной, откинув пепельные пряди одной рукой, тихо и с достоинством. Если бы существовал чемпионат по этой дисциплине, судьи подняли бы таблички с оценкой «9.2, снижено за сход с ковра».
Хотя нет, за ковёр отвечал я. В последний момент, движимый инстинктом джентльмена и логиста, я дотянулся до ближайшей кадки с каким-то фикусом и подставил её, спасая Лерины сапоги на платформе. Брендовые.
Я знал, сколько они стоят, она проговорилась однажды.
Фикус, брат папоротника по несчастью, принял всё как мужчина. Возможно, к утру он тоже дорастёт до потолка на таком удобрении, но это уже проблемы клининга.
— Ничего, Лер, — сказал я, по-братски похлопывая Ледяную Королеву по спине. Дар речи ко мне уже вернулся, а вместе с ним и великодушие победителя. — Вода из такси всё равно была так себе. Выплесни это. Не держи в себе.
— Кротов… — просипела она, не поднимая головы.
— М?
— Если ты кому-нибудь… хоть одной живой душе…
— Обижаешь. У меня прейскурант: молчание про такое — от пятидесяти тысяч. Тебе по дружбе бесплатно.
— Умрёшь первым, — пообещала Лера, но как-то без огонька. Сил на полноценную угрозу у неё пока не было.
— Не скучаете, бойцы?
Рейвер Сергунька стоял в двух шагах, и как он подошёл, не услышал ни я, ни Лера, ни, кажется, сам коридор. Фартука на нём уже не было. Тёмные очки отражали нас двоих: зелёных, помятых, стоящих на коленях над кадкой, как двое грешников на исповеди у фикуса.
Ухмылялся он так, что хотелось выписать ему штраф просто за выражение лица.
Не говоря ни слова, Рейвер сунул руку в карман и протянул мне упаковку влажных салфеток. Детских. С ромашкой на этикетке и пухлым младенцем, который улыбался мне из другой эпохи.
Я вытащил салфетку, вытер рот и только потом присмотрелся к упаковке.
Логотипа бренда на ней не было. Вместо него на пачке значилось: «Министерство Здравоохранения СССР». Ниже — ГОСТ и год выпуска: 1983.
Салфетки были свежие. Влажные, мягкие, пахнущие ромашкой и детством, которого у меня в восемьдесят третьем году быть не могло по чисто календарным причинам.
Классика Изнанки. Даже уточнять не буду. Некоторые накладные лучше не запрашивать.
Лера молча отобрала у меня упаковку и взяла две салфетки. Руки у неё почти не дрожали. Почти.
А Рейвер тем временем прошёл мимо нас к сейфовой двери. К той самой, приоткрытой, из-за которой всё ещё сочилась босса-нова и — теперь я это слышал отчётливо — размеренное «чвяк… хлюп…».
Он заглянул в щель.
И его лицо, вернее, та его часть, что виднелась под очками, расплылось в улыбке. Нежной. Тёплой. Почти отцовской. Так улыбаются, глядя в кроватку с новорождённым или на щенков в коробке.
— Не скучайте, солнышки, — проворковал Рейвер. Потом сложил губы трубочкой и звонко чмокнул, отправив внутрь воздушный поцелуй. — Папочка скоро вернётся, только гостей проводит. Ведите себя хорошо.
Мы с Лерой переглянулись, но ничего не сказали.
Есть предел даже у моей любознательности, и сегодня я его нащупал. Дважды.
Рейвер навалился на дверь плечом. Многотонная плита пошла, ухнула в проём, и штурвал провернулся с сочным щелчком вакуумного замка. Босса-нова оборвалась, как будто её отрезали катаной. Коридор снова набился ватной тишиной.
Хозяин клуба обернулся к нам, потёр ладони и бодро хлопнул в них, как физрук перед кроссом.
— Ну чё, как вам культурная программа? — Он обвёл рукой ковёр, кадку и нас, стоящих на коленях. — Вижу, что понравилось, отзыв оставили развёрнутый, в двух экземплярах. Клининг, кстати, вызову за ваш счёт, не обессудьте, у нас с этим строго: кто наследил, тот и спонсор.
— Внесите в счёт, — прохрипел я. — Вместе с моральным ущербом. Моим. В мою пользу.
— О! — Рейвер наставил на меня палец в бабушкиной кружевной перчатке, и в его сдвоенном голосе прорезалось искреннее одобрение. — Вот за это я тебя и ценю, стажёр. Другой бы заикался неделю, а этот уже встречный счёт выставляет. Не человек, а арифмометр с ногами.
Он шагнул ближе, присел на корточки так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с нашими, и сдвинул тёмные очки на кончик носа. Разноцветные глаза смотрели весело и абсолютно трезво.
— Знаешь, стажер, почему у меня в Клубе такие тяжелые двери? — тихо спросил он.