Палец всё ещё был прижат к губам, кислотно-зелёные вставки на маске в его руке медленно гасли, а у меня изо рта уже вылетело:

— Она… жива?

Блин, он же сказал Тс-с-с, чёт я поторопился… Ну извините. Кассир я, а не разведчик, у меня режим тишины держится ровно до первого вопроса по накладной.

Пока висела пауза, я пригляделся к лицу Владельца. И отметил странное: тот лёгкий синюшный отлив, который так напряг меня на рассвете в салоне его (угнанной) ласточки, бесследно пропал. Кожа вернулась к своему базовому цвету качественного ГОСТовского цемента.

Но зато появилось кое-что новое.

Щёки, виски и шея Рейвера были исполосованы густой сетью тонких, багрово-розовых шрамов. Свежезаживших. Причем форма у этих шрамов была очень специфическая — параллельные борозды по три-четыре штуки разом.

Следы от длинных женских ногтей? Очень похоже.

Выглядело всё это так, будто по пути в клуб Сергунька устроил прямо в тачке крайне страстную, но очень травмоопасную оргию с целой толпой агрессивных фанаток, которые пытались снять с него скальп.

Я наморщил лоб. Были ли эти царапины ночью у Магаза? Вроде нет… Лицо было гладким. Или в темноте я просто не разглядел?

В голове на секунду вспыхнул утренний пост из новостей. Разорванная на семь равных частей вишнёвая тачка. Вмятины в асфальте в виде гигантских каблуков…

Мой внутренний Жаб побледнел, сложил документы в папку «Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО ЗНАТЬ» и мысленно бросил её в шредер.

Нет. Не знаю и знать не хочу. Меньше знаешь — крепче спишь в своей подсобке.

Рейвер, явно заметив, как я гипнотизирую его свежие шрамы, коротко усмехнулся. После чего уселся поудобнее, вытянул руку и небрежно, одним ногтем, щёлкнул по крайнему зубу в колыбели.

Цок.

И в сфере рядом что-то дрогнуло.

Я сначала решил, что показалось. Блик, преломление, усталые глаза после бессонной недели. Но нет. Иглы-клыки внутри прозрачной смолы мелко, судорожно сжались, как будто их прищемило дверью. Все разом.

До меня дошло не сразу, а когда дошло, захотелось вымыть руки. И глаза.

У зубов остались живые нервы. Они до сих пор подключены к живой голове, которая лежит где-то там, в неизвестном мне «где-то», и каждый щелчок этой офисной игрушки отдаётся ей прямо в челюсть.

Рейвер держал на рабочем столе не просто сувенир, но пульт. Пульт управления чужой болью, стилизованный под антистресс для менеджеров среднего звена.

И щёлкал по нему ногтем между делом. Как по зажигалке.

— Сам понимаешь, дамочку надо было обезвредить, — Рейвер пожал плечами так буднично, будто я спросил про сроки годности на кефире. — Чтобы она ненароком не…

Он не договорил, а вместо этого повёл четырёхпалой кистью в сторону стола. В сторону колыбели и «лотоса» из зубов в прозрачной сфере.

— Красиво, да? Люблю такие безделушки. В них, знаешь, есть честность. Никакого обмана, всё натуральное. Ручная работа!

Я молча кивнул. А что тут скажешь. «Да, Сергей, отличный сувенир из зубов многовековой вампирши, где брали, мне для дачи»?

Кожей левой щеки я чувствовал взгляд Леры. Тяжёлый, как ящик с тушёнкой. Альтушка никогда не видела Рейвера в лицо, зато прекрасно видела своего напарника. То есть меня.

И, кажется, своей рожей я сейчас выдал все свои мысли.

— Кротов, — очень ровно произнесла она. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Хотел. Ох, как я хотел. Целую лекцию с презентацией и раздаточным материалом. Но разноцветные глаза напротив смотрели весело и очень внимательно, на краю стола светился шёлковый платок в синих разводах, а в сфере только что дрожали чужие нервы.

— Потом, — сказал я. — У нас всё же деловая встреча.

— Деловая, — согласилась Лера таким тоном, что слово покрылось инеем.

— Ой, да что вы как на похоронах, — Рейвер поднялся, прошёл к стеклянному шкафчику у стены и достал графин с чем-то густым и подозрительно шевелящимся на просвет. — Давайте знакомиться нормально. А то сидим, как три сироты на распределении наследства.

Он плеснул себе в стакан, не предложив нам, за что я был искренне благодарен, и, не оборачиваясь, не глядя на Леру вообще, произнёс:

— Рад наконец увидеть лично. Ту самую Девочку с завязанными глазами.

Стакан в его руке даже не дрогнул. А вот Лера дрогнула. Едва заметно, но я сидел рядом и почувствовал, как диван передал мне её вздрагивание по своей тёплой мебельной нервной системе.

— Ты ведь так себя подписывала, — продолжил Рейвер, разглядывая содержимое стакана. — В блокнотике. Лет в шесть. Синей ручкой, с ошибкой в слове «завязанными». Две «н» лишние. Или наоборот, одной не хватало, я в современной орфографии не силён.

Пауза висела секунды три. Потом Лера очень аккуратно положила ладони на колени.

— Слухи не врали, — сказала она. — Ты действительно любишь копаться в чужом белье.

— Я люблю читать, — поправил Рейвер. — Белья твоего я не касался, честное пионерское, я не из этих. А вот блокнотик… блокнотики, Валерия Игоревна, это моя слабость. Люди в них пишут правду. Больше нигде не пишут, а там пишут.

— Мой блокнот никто не читал.

— Конечно, никто, — легко согласился он и наконец обернулся. — Я и не говорил, что читал. Я сказал, что знаю, что там написано. На некоторых страницах. Это разные услуги, и тарифы у них разные.

Лера медленно крутанула серебряное кольцо на большом пальце. Один оборот.

— А про тебя говорят, что ты сжёг Прачечную на Таганке, — сказала она. — Вместе с очередью.

— Врут, — отозвался Рейвер с удовольствием. — Очередь я вывел. Ну, большую часть. Ну, тех, кто хотел выводиться. Знаешь, некоторые так прикипают к месту, где из них годами стирали память, что уже не разберёшь, где клиент, а где ассортимент.

— А ещё говорят, что ты ненавидишь всё, что с Изнанки. Без разбора. Что для тебя нет разницы между тварью, которая жрёт детей, и той, которая просто хочет, чтобы её не трогали.

— Ммм, — Рейвер отпил из стакана и причмокнул. — А про тебя, Девочка, говорят, что ты молодая и перспективная. Представляешь? На Изнанке да про человека, вот прикол. Ты хоть понимаешь, как это звучит в их исполнении? Это как мясник говорит про телёнка «перспективный». Задумайся на досуге, в чью перспективу ты вписана.

Я переводил взгляд с одного на другую, как зритель на теннисе, и понимал в этом обмене подач примерно треть. Но общий рисунок считывался: Лера прощупывала, куда бить, а Рейвер стоял на месте и вежливо показывал, что брони у него нет, потому что бить бесполезно.

— Проверка, — вдруг сказала Лера. — Я хочу проверку. Прикладываю амулет, ты не дёргаешься.

— О-о, — Рейвер расплылся в улыбке. — Девушка берет быка за рога сразу на первом свидании! Люблю деловых женщин. Валяй. Только чур потом не жаловаться, у меня всё как есть, натуральное, без ГМО.

Лера сняла с шеи цепочку с обсидиановым кулоном.

Рейвер человек. Это она сама мне говорила: слухи, конечно, разные ходят, но аномалией он не стал… вроде бы. Значит, сейчас камень должен просто повисеть и ничего не сделать. Контрольное взвешивание, формальность.

Лера поднесла кулон к его груди.

И тут началось странное.

Её пальцы, держащие камень, напряглись. Я уловил запах. Тонкий, противный, безошибочный запах палёного волоса, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз в жизни неудачно наклонился над газовой конфоркой.

А потом внутри камня, в его глухой, беспросветной черноте, вспыхнула трещина. Тонкая, ветвистая, налитая красным, как жила лавы под остывшей коркой. Камень, который по определению не может светиться, светился изнутри злым огнём.

Лера зашипела сквозь зубы и разжала пальцы. Кулон повис на цепочке, качаясь, и трещина в нём медленно, неохотно гасла, как остывающий уголь.

— Что… — Лера смотрела на собственный амулет так, будто он заговорил отборными матюкам. — Он никогда… Он леденеет, если твари рядом. На людей вообще никак. Он не греется. Он не умеет греться!

— Всё он умеет, — миролюбиво сказал Рейвер, отходя на шаг. — Просто повода не было. Ты извини, это, скорее всего, из-за меня. Точнее, из-за моих квартирантов.

— Квартирантов?

— Правил, — он похлопал себя по груди, по рёбрам, по левому предплечью, как человек, проверяющий карманы. — У меня их несколько вшито. Тут, тут и вот тут ещё одно, самое склочное. А у тебя в камушке, судя по фейерверку, тоже кто-то прописан. И вот они друг друга почуяли. Знаешь, как две собаки через забор: вроде и заборы, и поводки, а шерсть дыбом. Так что ты это… близко ко мне свою прелесть не подноси больше. А то Правила могут и поцапаться всерьёз, а мы с тобой будем той самой площадкой для выгула.

Лера убрала кулон под водолазку молча. Очень аккуратно. Так убирают оружие, которое только что дало осечку.

Та-а-а-а-а-ак… В пластиковую катану Рейвера вшито Правило, это я знал. В самого Рейвера вшито несколько Правил, это я тоже знал, он сам признавался. Но главное другое.

В кулоне Леры тоже сидит Правило, если Рейвер не ошибается.

Откуда? Вариантов ровно два, как в любой нормальной инвентаризации. Либо кулон достался ей уже с начинкой. Нашла, купила, унаследовала, сняла с чьей-то тушки, нужное подчеркнуть. Либо…

Либо Лера вшила его туда сама.

А если верен второй вариант, то моя однокурсница умеет то же, что и этот жизнерадостный маньяк в фартуке. Вшивать Правила в предметы. Ремесло, судя по всему, редкое и опасное, потому что даже видавший виды обсидиан от такого соседства пошёл лавой.

И тут мысль сделала следующий шаг, который мне совсем не понравился.

Если Правила можно вшивать в предметы… а можно ли в людей? В Рейвера же вшиты, вон, целых несколько, и ничего, ходит, шутит, платочком руки вытирает.

А у Леры есть свита. Настя, Маша, Вика. Три девочки, которые копируют её стиль до последней цепочки, ходят за ней хвостом и отрабатывают, как она сама однажды выразилась, камуфляжем и живым щитом.

А если каждая из этих альтушек ходит по вузу с каким-нибудь аккуратно вшитым Лериным Правилом, как с прививкой? Или как с сигнализацией? Или, страшно подумать, как с растяжкой?

Я покосился на Леру. Лера смотрела прямо перед собой с лицом отличницы, у которой только что списали контрольную, а доказать нечего. Информацией об Изнанке она делится по чайной ложечке в високосный год, так что спрашивать в лоб бесполезно. Но вопрос я записал. У меня в голове есть свой блокнотик, и почерк в нём разборчивый.

Дозаписать мысль мне не дали.

Из коридора донёсся топот. Потом голоса на повышенных тонах: один женский, вежливо-отчаянный, второй мужской, развязный и до боли знакомый. Потом дверь кабинета распахнулась без стука, с размаху ручкой в стену.

На пороге, слегка покачиваясь, стоял Стас.

Румяный, довольный, с расстёгнутым воротом и коктейлем в руке, из которого торчала светящаяся трубочка. За его плечом маячила девушка-сотрудница в кислотном прикиде, с ирокезом и штрих-кодом на шее.

И лицо у неё было как у стюардессы, у которой пассажир рвётся в кабину пилотов «просто поздороваться с мужиками».

— Молодой человек, туда нельзя, там переговоры…

— Да ладно тебе, чикуля, какие переговоры, — Стас отмахнулся коктейлем, расплескав треть. — Серёга мне лично сказал: любые вопросы напрямую. Лич-но! Сергунька! — заорал он через весь кабинет. — Тут твои эти… в баре… короче, безобразие творится!

Я подавился воздухом.

Сергунька. Он сказал «Сергунька»? Мне за это слово, помнится, объяснили, что до статуса друга надо дожить, что это честь, выслуга лет, орден за заслуги перед отечеством.

Я пакет для головы вампирши пробивал этому человеку, между прочим, по льготной цене. А Стас, который час назад радостно платил за коктейли каплей крови из пальца и носил на шее штрих-код, не зная об этом…

— Стасямба! — Рейвер раскинул руки, как родня в аэропорту. — Дорогой! Ну что там у тебя стряслось, золото моё?

…получил всё и сразу. За какие, спрашивается, заслуги?

— Да вот! — Стас ткнул пальцем в сторону девушки. — Заказываю «Кровавую Мэри», а эта говорит: лимит, говорит, на сегодня исчерпан. Какой лимит⁈ Я вип или где? — он выудил из кармана чёрную карту со стильным тиснением и потряс ею перед носом сотрудницы. — Вот! Читай! В-и-п! Персональная!

Девушка бросила быстрый взгляд на Рейвера. Очень быстрый и очень несчастный. Так смотрит кассир на старшего смены, когда покупатель требует жарить ему шаурму в отделе молочки. На костре.

— Так, — Рейвер построжел лицом мгновенно, как будто переключили канал. — Это что такое? Это кто моему лучшему гостю лимиты рисует? Марго, солнце, вы там с ума посходили? Человек отдыхает, человек душой отдыхает, а вы ему про лимиты.

— Прошу прощения, — ровно сказала Марго и поклонилась Стасу. — Ошибка персонала. Ваш заказ будет исполнен. За счёт заведения.

— Во-о-от, — довольно протянул Стас. — Учитесь, как надо. Серёг, ну ты человечище, я всегда говорил.

— Иди, Стасик, отдыхай, — ласково сказал Рейвер. — Скажи там, чтобы тебе двойную сделали. Ты заслужил.

Стас просиял, отсалютовал недопитым коктейлем всем присутствующим, задержал мутноватый взгляд на мне, явно не узнал меня сквозь туман алкашки, и вывалился в коридор. Марго вышла следом, бесшумно прикрыв дверь.

А я сидел и думал.

Лимит. И этот лимит кто-то из персонала честно пытался соблюдать, пока хозяин лично не распорядился его снять. Двойную ему сделайте. Он заслужил.

Заслужил что?

С каких пор к бесправной, ничего не подозревающей закуске обращаются «дорогой» и «золото моё», наказывают ради неё персонал и наливают за счёт заведения?

Хотя…

Я вспомнил деревню, куда меня в детстве возили на лето. Соседа дядю Витю, у которого был кабанчик Борька. Дядя Витя Борьку обожал: чесал за ухом, кормил с руки яблоками, разговаривал с ним про политику и про криптовалюту что-то объяснял (дядя Витя был прошаренный, майнингом занимался, воруя электричество у городской сети). Борька жмурился от счастья и считал себя членом семьи.

До ноября Борька дожил в статусе лучшего друга. А потом его отвели в сарай на отшибе и… назад Борька не вернулся.

Мясо перед убоем принято гладить по пузику. Чтобы мясо было нежнее и не горчило стрессом.

Рейвер вернулся в кресло, поймал мой взгляд и улыбнулся. Широко, безмятежно, всеми зубами.

— Ну-с, — сказал он, придвигая к себе платок с синими разводами и аккуратно его складывая. — На чём мы остановились?

В коридоре снова раздались быстрые шаги, и дверь без предупреждения распахнулась обратно.

— Стоп-стоп-стоп, — Стас стоял на пороге, прищурившись, и целился в меня светящейся трубочкой от коктейля. — А я думаю, чё за рожа знакомая. Кротов? Крот, ты, что ли⁈ Опять? Ты чё тут забыл?

Узнал всё-таки. Дорогой костюм и стрижка за пять тысячи держали оборону недолго.

— Серёг! — Стас ввалился обратно в кабинет, лучась открытием. — А эти двое тут чего забыли? Ты в курсе вообще, кого пускаешь? Этот вон чуть драку не устроил в зале! Подходит, глазами зыркает, вопросы задаёт провокационные. Я культурно отдыхаю, никого не трогаю, а он до меня докапывается со своей… физиономией!

— С физиономией, — повторил Рейвер с интересом. — Докапывался. Прямо физиономией?

— Ну! Стоит и смотрит! Осуждающе!

— Кошмар какой, — Рейвер повернулся ко мне и подмигнул зелёным глазом. — Слышал, Денис? Смотрел осуждающе. В моём заведении. Ты хоть представляешь, сколько стоит осуждающий взгляд по нашему прейскуранту? Это услуга премиум-класса, её у нас за деньги заказывают. А ты бесплатно раздаёшь. Демпингуешь, стажёр.

— Учту, — сказал я. — Выставлю Стасу счёт задним числом.

— Чё? — не понял Стас.

— Вообще-то, — Лера положила ногу на ногу, и голос у неё звучал как из морозилки, — всё было наоборот. Твой лучший гость подкатил ко мне в зале с фразой: «А ты чего такая напряжённая? Пойдём потанцуем, а?». И попытался приобнять, отказ игнорил. Кротов всего лишь встал рядом. Молча.

— Я не подкатывал! — возмутился Стас. — Я налаживал контакт! Это нетворкинг называется, темнота! Мы, между прочим, одногруппники, я имею право на дружеское общение!

— Твоё дружеское общение оставило мне след лапы на кожанке.

— Это комплимент был!

— Ладошкой потной?

— Ну так оно доходчивее…

— Стасик, — вздохнул Рейвер, — вот за это я тебя и люблю. Ты как граната без чеки: никогда не знаешь, где рванёт, но точно знаешь, что рядом стоять не надо.

— Спасибо, Серёг, — расцвёл Стас, не уловив в комплименте ни одного слоя.

Мда-а-а-а… как всё запущено.

— Так, хипа, харош, — Рейвер хлопнул ладонью по столу, и зубы в колыбели цокнули вразнобой. — У нас тут вообще-то переговоры. Важные. Государственного, можно сказать, значения. Стасямба, давай к делу: тебя обидели, я признал, персонал накажу. Чего хочешь в качестве компенсации? Проси.

И вот тут Стаса подменили.

Наглый пьяный гонор слетел с него, как крышка с газировки. Глазки заблестели маслянисто, влажно, и по лицу расползлась ухмылка, которую я бы предпочёл не видеть никогда.

Так не улыбаются про халявные коктейли. Это что-то такое, о чём не рассказывают одногруппникам.

— Я хочу… — он облизнул губы и понизил голос. — В ту комнату. Снова. На часик.

В кабинете стало тихо. Даже колыбель, по-моему, взяла паузу.

— На часик, — Рейвер покачал головой с укоризной завхоза, у которого просят второй стул. — Стасик. Родной. А губа у тебя не треснет? Часик. Ты знаешь, во что мне обходится час работы той комнаты? Ты после прошлого раза неделю ходил и лыбился, как именинник, у меня персонал с клиентами пугался.

— Ну полчасика! — Стас аж подался вперёд. — Серёг, ну полчасика, ну чё тебе стоит! Тридцать минут!

— Пятнадцать.

— Двадцать пять!

— Двадцать, и это моё последнее слово, я и так себе в убыток работаю.

— По рукам! — выпалил Стас с такой скоростью, что стало ясно: он бы согласился и на пять.

Рейвер махнул рукой. Марго, всё это время стоявшая у двери с лицом профессиональной статуи, шагнула вперёд.

— Проводите вип-гостя, — сказал Рейвер. — В комнату.

Слово «комнату» он произнёс без всякого нажима, буднично, но у Марго на долю секунды дрогнул уголок рта. Не улыбка. Скорее то, что остаётся от улыбки, если отжать из неё всё человеческое.

Стас выскочил в коридор первым, приплясывая. Марго вышла следом, и дверь мягко закрылась.

Какое-то время было слышно их шаги: торопливые, шаркающие стасовские и ровные, метрономные её. Потом шаги стихли. А потом издалека, сквозь толщу стен, донёсся звук.

Тяжёлый, металлический, низкий. Так открывается банковский сейф размером с гараж: сначала проворот механизма, потом гулкий выдох двери. Пауза. И такой же звук в обратном порядке, закрылось.

Я поймал себя на том, что машинально засёк время на дедовских часах. Двадцать минут. Что бы там ни было за сейфовой дверью, через двадцать минут оно закончится.

Или начнётся. Тут как посмотреть.

— Так, — Рейвер потёр ладони и направился к стеклянному шкафчику. — Вернёмся к нашим баранам. Точнее, к вашему. Профессор, я так понимаю?

Лера подобралась.

— Профессор, — подтвердила она. — Ты знаешь, о ком я.

— Йоу, конечно, знаю, — Рейвер достал из шкафчика пузатую бутылку тёмного стекла без этикетки. — Я за этим фруктом давно наблюдаю. Солидный, уважаемый, как арбуз. Продолжай.

— Студенты, — сказала Лера. — Каждый семестр два-три человека. Официально: академ, перевод, отчисление по собственному. Только вот я проверяла. До дома они не доезжают. В других вузах не появляются. Родителям приходят сообщения с их номеров, ровные такие, спокойные: мам, всё хорошо, я в Питере, обустроюсь и позвоню. И всё. Тишина. А родители почему-то не волнуются. Вообще. Как будто им вместе с сообщением что-то… прикрутили.

— А ты, значит, волнуешься.

— А я видела, как их отбирают, — Лера сжала кольцо на пальце. — На лекциях. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Я невольно вспомнил ту лекцию в злополучной аудитории номер 402. Тогда мы с Лерой впервые поняли, что мы оба… знаем про этот мир чуть больше остальных.

— Похвально, — Рейвер поставил бутылку на стол. — Благородно самоубийственно. Всё как я люблю. Только сразу скажу, Девочка: с наскоку эту рыбу не взять. Он не вампирша пафосная, не тщеславный и ай-кью там моё почтение. Дедуся в этот вуз врос корнями глубже, чем фундамент. Дёрнешь за стебель, а у него под землёй ещё гектар грибницы. Тут нужен подход деликатный. Ювелирный, я бы сказал.

— У тебя есть такой подход?

— У меня есть кое-что получше, — Рейвер выудил из шкафчика бокалы. — Информация.

И начал расставлять.

Один бокал он поставил перед собой. Второй пододвинул Лере. А третий…

Третий он поставил ровно посередине стола.

У меня внутри тихо звякнул кассир. Три бокала на троих? Логично. А чего мой так далеко от меня?

— Это можно пить? — сухо поинтересовалась Лера. — Не хотелось бы потерять кусочек памяти.

— Конечно, всё угощение за счет заведения, без оплаты. Кстати, Денис, — Рейвер поднял на меня разноцветные глаза, и я понял, что бокал я так и не расшифрую. — Тут такое дело. Информация, которую я обещал Валерии, она… как бы это сказать. Личная. Деликатного свойства. Дамская, можно сказать. Мужские уши в этом разговоре будут третьими лишними, а я лишнего не люблю, ты знаешь.

— Я могу заткнуть уши, — предложил я. — Наушниками. У меня и плейлист подходящий есть, «Топ-100 для мытья полов в подсобке».

— Заманчиво, но нет, — Рейвер улыбнулся. — Подождёшь в соседней комнате. Посидишь, отдохнёшь, там уютно. А потом Валерия, если сочтёт нужным, сама тебе всё перескажет. Или не перескажет. Её информация, ей и распоряжаться.

Я посмотрел на Леру. Лера чуть заметно кивнула: иди, мол, нормально. Хотя пальцы её опять легли на кольцо.

Одна из кислотных девиц отделилась от стены бесшумно, как отклеилась.

— Прошу за мной, — сказала она голосом навигатора.

Уходя, я оглянулся. Рейвер разливал из тёмной бутылки что-то густое, гранатового цвета. Себе. Лере. И в третий бокал, посередине стола, тоже плеснул. Полный.

Дверь закрылась, и вопрос бокалов остался с той стороны. Типа я потом вернусь и допью в компании после переговоров? Или же…

Коридор встретил меня приглушённым светом и тишиной той особой породы, которая дороже любого шума. В таких коридорах тишина не потому, что тихо, а потому, что стены обучены не выпускать звуки наружу.

Хотя один звук всё-таки просочился.

Откуда-то издалека, из-за многих стен, донёсся вопль, приглушенный стенами. Короткий, высокий… он принадлежал Стасу!

Я даже дёрнулся было, но тут же понял: это не крик боли, а скорее вопль дико счастливого человека. Так орут на американских горках на верхней точке. Ну или когда любимая команда забивает на девяностой минуте.

И этот счастливый вопль оборвался. Резко, на середине, как перерезанный.

Дальше тишина.

Я сглотнул. В конце коридора тускло отсвечивала сталью массивная дверь. Гладкая, без ручки, с утопленными петлями. Сейф. Точно сейф.

Что там с тобой делают, Стасямба? И почему ты сам туда просился, торговался за минуты, как я на барахолке у Аркадича?

Двадцать минут, напомнил я себе и глянул на метроном. У него там ещё восемнадцать.

— Сюда, пожалуйста, — девица открыла передо мной дверь по левой стороне.

Комната оказалась небольшой и по здешним меркам почти нормальной. Диван (я потрогал: холодный, без пульса, спасибо), низкий столик, торшер, графин с водой. На стене ковровое нечто с абстрактным узором, в углу кадка с растением.

Растение я решил не разглядывать после того, как оно повернуло листья в мою сторону.

— Ожидайте, — сказала девица и вышла.

Замок не щёлкнул. Уже приятно.

Первым делом я провёл инвентаризацию, потому что руки сами. Тэкс, сперва графин… вода как вода, на просвет чистая, пить всё равно не буду, у меня своя бутылочка из бизнес-такси во внутреннем кармане, домовитость снова оправдала себя, е-е-е-е…

Диван на первый взгляд как диван, три задницы поместятся легчайше, износ минимальный. Торшер: лампочка тёплого свечения, ватт сорок.

Стена напротив дивана тёмная, глянцевая, отделана панелью под чёрное стекло.

Я подошёл ближе. В панели отражался я сам, торшер и кадка с любопытным растением. Обычное тонированное стекло, декоративное…

И тут за стеклом что-то шевельнулось.

Я замер. Присмотрелся, приложив ладони козырьком, как в детстве к витрине с приставками.

Стекло смотрело в кабинет Рейвера.

Если приглядеться, то можно всё рассмотреть! Вот стол с зелёной лампой. Вот колыбель из зубов. А вон Лера на диване с бокалом, к которому она не притронулась. Рейвер стоит напротив, говорит что-то, жестикулирует четырёхпалой рукой.

Звука не было. Ни слова, ни шороха. Стекло пропускало картинку и наглухо держало звук.

Одностороннее зеркало. Классика жанра: из кабинета это солидная тёмная панель, а отсюда кинотеатр. Комната для наблюдения за переговорами. Интересно, она у него одна или тут весь этаж такой, слоёный, как вафля?

Я отступил на шаг и посмотрел под ноги.

На полу, у самого стекла, темнели капли. Несколько штук, мелкие, уже подсохшие. Я присел.

Капли слабо светились. Синим. Тем самым люминесцентным, ядовитым синим, которым был забрызган фартук Рейвера и край его маски, когда он вошёл к нам, вытирая руки платком.

Так-так-так, Сергунька. Кажись тебя взяли с поличным, клятый подглядун.

Значит, пока мы с Лерой сидели в кабинете и разглядывали зубную коллекцию, кто-то стоял вот здесь, у этого стекла, в фартуке, с которого ещё капало. Стоял и смотрел на нас. Изучал. Как мы сидим, куда смотрим, как я вожу носом над сферой, как Лера бледнеет.

Рейвер наблюдал за нами до того, как выйти. Всю дорогу. Опоздание, «дела, плотный наплыв», это всё был спектакль второго ряда, а первым рядом было вот это стекло.

Но самое интересное даже не это.

Я выпрямился и посмотрел в кабинет уже другими глазами.

Комнат в этом клубе, надо думать, десятки. Меня могли посадить в любую: с диванчиком, с бильярдом, с аквариумом, где плавает что-нибудь несъедобное. Но меня привели именно сюда. В смотровую. К стеклу, за которым мой напарник остался наедине с человеком, у которого в тело вшиты Правила, а на столе пульт от чужой боли.

Рейвер хотел, чтобы я это видел. Специально. Он выставил меня за дверь и тут же усадил в первый ряд.

Но звук отрезал.

И вот это самое интересное. Смотри, Денис, но не слушай. Видь, но не знай. Что это за информация такая, которую мне нельзя услышать, но сам факт разговора мне знать положено? Зачем показывать переговоры человеку, от которого скрываешь их содержание?

Вариантов было несколько, и все мне не нравились.

Может, он страхуется: если с Лерой что-то пойдёт не так, у него есть свидетель, что разговор был мирным. Может, наоборот, проверяет меня: брошусь ли я ломать стекло, если Лере станет плохо. А может, это его версия честности. Мол, я от тебя ничего не прячу, стажёр, вот они, сидят, разговаривают, всё прозрачно. Буквально.

Ладно. Подслушать не выйдет, стекло глухое, а ковырять его ручкой-мультитулом в гостях невежливо и, подозреваю, дорого.

Но касса учит читать людей без звука: по плечам, по рукам, по тому, как человек тянется за кошельком или не тянется. Мимика врёт реже слов, ей просто лень.

Я придвинул к стеклу кресло, уселся поудобнее, достал из кармана бутылочку воды из такси и свинтил крышку. Промочу горло остатками воды.

Посмотрим кино, раз пригласили.

На экране Рейвер говорил, неторопливо, с паузами. Лера сидела очень прямо.

Весь вечер я наблюдал Сергуньку вальяжного, растёкшегося по креслу трикстера, который сидит вразвалочку, ржёт, хамит с ленцой и щёлкает ногтем по чужим зубам.

Сейчас за стеклом сидел другой человек.

Стоило двери за мной закрыться, и улыбка ушла с его лица, как вода в сливное отверстие. Спина выпрямилась. Локти легли на стол, ладони сцепились в замок, голова чуть склонилась в сторону собеседницы. Ни одного лишнего движения, ни одной ужимки.

Знакомая поза, если что. Так региональные директора перетирают тет-а-тет годовые бюджеты в переговорке со стеклянными стенами, пока простые смертные носят мимо коробки. Поза «мы оба серьёзные люди и оба это знаем».

Рейвер разговаривал с Лерой как с равной.

Погодь… С Лерой? С двадцатилетней студенткой третьего курса, у которой из активов чёрный блокнотик, обсидиановый кулон и свита из трёх альтушек?

Либо я чего-то сильно не знал про Леру, либо… Нет, без «либо». Я просто чего-то сильно не знал про Леру. Уже привычное состояние, между прочим. Пора завести под это отдельную полку.

Разговор шёл ровно. Рейвер говорил длинными кусками, Лера отвечала коротко, раза в четыре короче. Классическая переговорная асимметрия: один продаёт, другой держит цену.

Потом Рейвер полез во внутренний карман и достал портсигар. Металлический, потёртый, старомодный, из тех, что останавливают пули в плохих фильмах. Раскрыл, протянул Лере.

Лера качнула головой. Ожидаемо. Наша королева не курит, не пьёт ничего крепче матчи и смотрит на мой крепкий чаек как на биологическое оружие.

И вот тут пошла странность.

Рейвер не убрал портсигар. Он, не глядя, не прерывая своего монолога, подвинул его открытым по столу. В сторону, к пустому месту. Ровно туда, где стоял третий бокал, полный, который вроде как для меня.

Портсигар лёг рядом с бокалом. Типа, угощайтесь.

Я почувствовал, как у меня между лопатками прошёлся холодок, и поясница отозвалась знакомым зудом. Тем самым, который то ли от аномалий, то ли от таскания ящиков, поди разбери. Сейчас, подозреваю, вариант был первый.

Дальше я начал следить за глазами Рейвера. И увидел интересное: когда он увлекался, доказывал, напирал, его взгляд время от времени уходил с Лериного лица. Чуть выше. И чуть правее. В точку над её плечом, где висел ровно ничем не занятый воздух.

Так смотрят не в пустоту. Он глядел в эту точку цепко, как ведущий совещания, который сверяется с реакцией самого важного человека за столом.

Только за столом сидели двое. Бокалов было три. И портсигар был подвинут к третьему.

Я медленно отпил воды из своей честной бутылочки. Так, Денис, спокойно.

Кого ты там держишь, Серёжа? Кто твой невидимый партнёр, которому наливают и предлагают закурить? И знает ли о нём Лера?

Судя по Лере, вроде бы нет. Она ни разу не взглянула в ту точку. Сидела прямая, смотрела строго на Рейвера, работала лицом по своей системе «замри и наблюдай».

Тем временем на экране жанр начал меняться. С деловых переговоров на что-то погорячее.

Рейвер говорил, и по его рукам было видно, что градус растёт: жесты стали шире, ладонь пару раз рубанула воздух. Лера отвечала, и хотя звука не было, я по подбородку видел, что отвечает она уже не короткими фразами, а пулемётными очередями. Плечи её подались вперёд. Кольцо на большом пальце крутилось безостановочно, как счётчик на заправке.

О чём спорим, ребята? О Профессоре? Об этой «личной и деликатной» информации? Или о цене, потому что в этом заведении, как я успел выучить, бесплатно наливают только воду в графин, и то не факт?

А потом Рейвер сказал что-то короткое.

Я видел только его профиль, но усмешку разглядел прекрасно. Фирменную, наглую, ту самую, с которой он мне когда-то сообщил, что использовал меня как наживку и это было «чисто». Сказал, откинулся в кресле и раскинул руки на спинке: весь такой открытый, довольный. Любуйтесь, такой вот я красавчик.

Лера среагировала за долю секунды.

Рука её метнулась к столу, схватила свой нетронутый бокал и замахнулась. Гранатовая жидкость качнулась к кромке. Ещё сантиметров тридцать дуги, и весь этот благородный напиток отправится бы Рейверу в лицо.

И я бы, честно говоря, мысленно аплодировал стоя.

Но на полпути рука замерла.

Просто остановилась в воздухе, как будто упёрлась в невидимое стекло. Секунду Лера держала бокал в этой мёртвой точке, потом медленно, очень медленно поставила его на место. Пальцы разжимались по одному.

Передумала?

Рейвер даже не дёрнулся. Ни на замахе, ни после. Сидел в той же позе и смеялся, я видел, как трясутся его плечи. А потом поднял обе руки вверх, сдаюсь-сдаюсь, и склонил голову набок с виноватой улыбочкой нашкодившего кота. Мол, перегнул, признаю, простите дурака.

Шутка, значит. Что-то он ей сказал такое, за что в приличном обществе получают бокалом в физиономию? Или ситуация на самом деле тоньше? Раз она не доплеснула, значит вряд ли это оскорбление, иначе Лера бы не сдержалась. Ну не тот у альтушки характер. Не терпильный.

Странно…

Я поёрзал в кресле. Кино захватывало, врать не буду, но чувство было гадкое, как будто читаешь чужую переписку. Хотя постойте. Меня же сюда посадили. Приглашение, первый ряд, бронь на моё имя. Значит, читаем дальше.

За стеклом Рейвер выдержал паузу. Виноватая улыбка стекла с его лица так же бесследно, как до этого стекла наглая. Он выдвинул ящик стола, тот, что справа, и достал оттуда что-то маленькое.

Я прилип к стеклу.

На его ладони лежали очки. Обычные мужские очки, старые, в тонкой металлической оправе, с дужкой, перемотанной у основания изолентой. Правое стекло пересекала трещина.

Хлам. Барахло с антресолей. Такие очки лежат в ящике на даче рядом с высохшими батарейками, и рука не поднимается выбросить.

Рейвер положил их на стол и аккуратно, одним пальцем, подвинул к Лере.

И тут Леру сломало.

По-другому не скажу. Только что на диване сидел стальной уголок в кожанке, выдержавший тварей и хамство Стаса. И вдруг из этого уголка выдернули весь металл разом.

Плечи Леры упали, спина согнулась. Она подалась вперёд, к этим очкам, взяла их со стола обеими руками, бережно, как берут птенца.

И прижала к лицу.

Плечи её затряслись. Мелко, часто, безостановочно. Ледяная королева группы, девочка с завязанными глазами, человек, который на моей памяти ни разу не повысил голос, рыдала над треснувшими очками с изолентой, сидя в кабинете у самого опасного человека этого города.

Чьи очки, Лера?

Я перебрал в голове её досье, то немногое, что она выдала мне своими чайными ложечками. Родители живы, обычные, мебельный бизнес. Про дедушек и бабушек ни слова. Про то, что было в детстве, кроме психологов и угрозы дурки, тоже ни слова. Белых пятен в её биографии больше, чем заполненных, и вот сейчас в одно из этих пятен ткнули пальцем, и оттуда хлынуло.

Рейвер за столом не двигался. Сочувствие даже не пытался изображать. Он взял свой бокал, отпил и смотрел на плачущую девушку поверх стекла. Без жалости. Но, как ни странно, и без холода. Так смотрит врач, который сам только что сделал болезненный укол и теперь ждёт, когда подействует. Со знанием того, что по-другому было нельзя.

Не знаю, что бесило больше: его спокойствие или то, что оно выглядело уместным.

Лера плакала долго. По моим дедовским минуты три, а для плачущего человека это вечность. Очки она так и держала у лица, и я видел, как между её пальцев блестят мокрые дорожки, размывая стрелки.

А потом Рейвер поставил бокал и заговорил.

И вот тут он снова стал третьим Рейвером за вечер. Топ-манагер и трикстер сидели в своих углах тихо.

Сергей говорил, наклонившись вперёд, глядя ей в макушку, потому что лица она не поднимала, и жестикулировал так, что мне через стекло было почти слышно. Ладонь рубила воздух. Указательный палец втыкался в столешницу, раз, другой, третий, как будто он пришпиливал к столу пункты плана. Потом сжатый кулак ударил в раскрытую ладонь. И ещё раз. И ещё.

Я не умею читать по губам. Но язык тела у него был такой, что перевод не требовался. Шла жесткая накачка перед боем. Что-то из серии «хватит реветь, боец, вытирай сопли, мы этих тварей найдём, вскроем и разберём на сувениры, я лично гарантирую». С поправкой на лексикон Рейвера, вероятно, в выражениях покрепче.

И Лера подняла голову.

Глаза опухшие, стрелки поплыли, на скулах красные пятна. Но подбородок уже не дрожал. Она слушала, сжимая очки в кулаке, и медленно, миллиметр за миллиметром, кивала.

Он её вербовал. Прямо у меня на глазах, за глухим стеклом, охотник вербовал мою напарницу под какое-то своё знамя. Сначала вскрыл её старым хламом из ящика, довёл до слёз, а теперь собирал обратно, но уже по своему чертежу.

Классика продаж, между прочим. Сначала покажи клиенту его боль, потом продай лекарство. Нас на вводном тренинге по мерчандайзингу учили, только там речь шла про йогурты.

Ну люди, ну йогурты, не велика разница если подумать. Вон, ДНК банана с ДНК человека на пятьдесят процентов совпадает, у нас больше общего, если так подумать.

Мне захотелось стукнуть в стекло. Просто чтобы напомнить: эй, я тут, я всё вижу, полегче с моим напарником. Я даже руку поднял.

И не стукнул.

Стекло запотело. Не с моей стороны, а с той. С освещённой.

Прямо по центру, на уровне человеческого лица, на тёмном глянце расцвело пятно конденсата. Круглое, размером с блюдце, с рваными краями. Так запотевает окно автобуса, когда прижимаешься к нему и дышишь. Кто-то с той стороны подошёл к зеркалу вплотную, наклонился и выдохнул.

Только с той стороны к зеркалу никто не подходил.

Рейвер сидел за столом, в четырёх метрах, и стучал кулаком в ладонь. Лера сидела напротив него. Кислотных девиц в комнате не было, все вышли в начале переговоров. Между зеркалом и всеми ними лежало пустое, хорошо освещённое пространство, и в этом пространстве не было никого.

А пятно на стекле было. И оно росло. По краю наползал свежий конденсат, как будто дышащий не отходил, а стоял, приблизив невидимое лицо вплотную, нос к носу со мной, и между нами было сантиметра два и одно стекло.

Я не дышал. Стоял, поднятая для стука рука так и висела в воздухе, и чувствовал, как по хребту от поясницы к затылку ползут мурашки.

А потом по запотевшему пятну, сверху вниз, поползла тонкая полоса. Чистая, ровная. По ней тут же побежала вторая, под углом. И третья…

Кто-то водил по конденсату пальцем с той стороны. Неторопливо и аккуратно, с нажимом, как выводят буквы на замёрзшем окне трамвая.

Он старался специально для зрителя в первом ряду.

Девять букв.

«Отвернись»