Коридор вывернул за угол, и клуб «Полночь» обрушился на нас целиком.

Я даже шаг притормозил, потому что глаза отказывались складывать увиденное во что-то законное с точки зрения физики.

Представьте огромный колодец. Многоярусный, глубокий, уходящий и вниз, и вверх одновременно. Внизу клубился танцпол в густом искусственном тумане, по бокам темнели столики и диваны, вдоль стены тянулась барная стойка длиной с перрон. А под потолком, в кислотной дымке, висели стеклянные мостики и галерки с ложами, спрятанными в полумрак.

Проблема была в том, что если смотреть на дальнюю стену слишком долго, она начинала загибаться внутрь. Как будто зал сшили из большего количества пространства, чем сюда влезало по документам.

— Соколова, — шепнул я. — Мне кажется, или вон та галерея проходит сама сквозь себя?

— Не смотри туда, — так же тихо ответила Лера. — Может, оптический фокус. А может, и нет. В обоих случаях пялиться невежливо.

Света в зале почти не было, зато его резали лазеры. Ядовито-зелёные и розовые лучи кромсали туман на ломти, били по толпе внизу, отскакивали от стекла. Басы толкались в грудную клетку. Пахло сладким вейпом и чем-то ещё, чему я названия подбирать не стал.

И воздух. Сухой до треска. Я сглотнул и понял, что во рту у меня Сахара. Причём наступила она подозрительно быстро, буквально с первым вдохом.

Так. Заметочка во внутренний блокнот: в заведении искусственно вызывают жажду. А жажда — это заказы. А заказы тут, судя по всему, оплачиваются не картой «Мир».

Классика ритейла, между прочим. У нас в ларьке возле кассы тоже стоят солёные орешки, а рядом холодильник с напитками. Просто здесь ту же схему довели до промышленного масштаба.

— Добро пожаловать в «Полночь».

Голос прозвучал сбоку, мягкий и гладкий, как рекламная озвучка. Я повернулся и на пару секунд завис.

К нам подошла девушка. Модельная внешка, латексный костюм, а поверх него… точнее под ним… точнее непонятно где, светилась розовая сетка из шестиугольников, обтягивающая ноги вместо чулок. По костюму бежали зелёные и розовые вставки, пульсирующие в такт басам. Над выбритыми висками вздымался роскошный розовый ирокез, пышный, как плюмаж у гусара. Губы светились зелёным. Ровно, как индикатор зарядки.

Улыбка на ее лице была идеальная, словно отфотошопленная. И чем дольше я смотрел, тем сильнее что-то внутри меня скреблось. Потом дошло.

Она не моргала. Вообще.

А по её шее, прямо по коже, бежал светящийся штрих-код. В зависимости от того, как падал свет, цифры под ним постоянно менялись.

Прикольная татушка.

— Вас ждут, — сообщила она с той же улыбкой. — Прошу за мной.

Развернулась и пошла. И я, каюсь, проводил взглядом её выдающуюся пятую часть, обтянутую светящейся сеткой. Не потому что. А потому что. В общем, взгляд сам, я не при делах, все вопросы к глазам.

И конечно же ровно в этот момент я поймал взгляд Леры. Взгляд, в котором крупным кеглем было набрано: «Мужики… понима-а-а-аю».

— Я не пялюсь, — зашептал я. — Я пытаюсь понять, эта сетка вшита ей прямо в кожу или это всё-таки одежда. Вопрос принципиальный.

— Конечно-конечно, Кротов. Исключительно научный интерес к топологии её бёдер, — Лера даже бровью не повела. — Ты, главное, слюной на ковёр не капай. Деньги тут по Правилам не берут, так что за химчистку с тебя стрясут натурой.

— Я логист, Соколова. Я оцениваю грузоподъёмность и габариты. Профдеформация.

Она фыркнула, но я заметил: пикируется она на автомате, а сама всё время касается кулона через ткань водолазки. И глаза у неё работают, как два сканера, прочёсывая верхние углы помещения.

Соколова боялась. По-своему, по-соколовски, с прямой спиной и ледяным лицом, но боялась.

А если боится она, то нам по-хорошему положено уже копать окоп.

Мы шли через зал, и я между делом глазел по сторонам. На возвышениях, в лучах лазеров, танцевали девушки на пилонах. Одеты они были в стиле нашей провожатой, только ещё откровеннее: стринги с петельками, уходящими аж на плечи, вместо лифов какие-то светящиеся «насосочники» с бахромой, при взгляде на которую моя бабушка перекрестилась бы дважды. И у каждой на шее мерцал штрих-код.

Первая мысль была короткая: вау.

Вторая пришла, когда одна из танцовщиц перегнулась назад. Под таким углом, под которым у человека позвоночник не гнётся, а хрустит один раз и навсегда. Летально. Она же вернулась в стойку плавно, как резиновая, и продолжила танец.

А у соседней, я готов был поклясться, на долю секунды мелькнула третья рука. Мелькнула и пропала.

Да не, две руки, всё нормально, показалось. Игра теней. Лазеры и туман плюс усталость.

Я перестал смотреть на пилоны. Если товар выглядит слишком хорошо для своей цены, значит, ценник ты прочитал не весь.

Хостес подвела нас к столику-полусфере на втором ярусе, в нише, откуда открывался вид на танцпол. Диван обнял меня, как родного, что тоже насторожило: мебель не должна быть такой приветливой.

— Напитки за счёт заведения, — проворковала девушка. — Владелец скоро освободится.

И упорхнула, покачивая своей топологией.

Мы с Лерой переглянулись.

— Владелец? — она подалась вперёд. — Кротов. Нас пригласили к самому Владельцу? Я думала, мы с Рейвером встречаемся.

— Видимо, Рейвер с Владельцем на короткой ноге, — я пожал плечами. — Ну а что, логично. Нам же он выбил пропуски в это элитное местечко. Причём с формулировкой «плюс один», заметь. Рейвер тут явно не с улицы.

— Ага, Рейвер, который человек. Тот самый псих, которого не любит вся Изнанка, и на короткой ноге с хозяином клуба? Где каждый второй гость эту самую Изнанку олицетворяет, — Лера покрутила кольцо на большом пальце. — Тебе не кажется, что в этой накладной что-то не сходится?

— Мне много чего кажется. Например, что «напитки за счёт заведения» — самая страшная фраза, которую я сегодня слышал.

Внутренний жабо-бухгалтер, кстати, со мной не соглашался. Он сидел где-то под рёбрами и ликовал: халява, Дениска, ха-ля-ва! Бери два!

Я мысленно накрыл его перевёрнутым стаканом. Посиди, родной. Твоя телесная версия вон уже сидит в колбе под номером двести четырнадцать, хватит с нас.

Пить хотелось всё сильнее. Язык царапал нёбо, как наждачка.

Я машинально нащупал через воротник значок с Ильичём, мой главный оберег с барахолки. И пальцы поймали что-то не то. Шершавость. Я отогнул воротник и глянул.

По краю значка, по металлу, который ещё утром блестел, как новый пятак, расползлись рыжие пятна.

Ржавчина. Наглая, как на гаражных петлях.

Опа. Кажется, Ильичу тоже не нравится это капиталистическое логово. Стоит, бедный, посреди неонового угара, смотрит на танцовщиц со штрих-кодами и ржавеет от идеологического несогласия.

— Лер. Значок ржавеет.

Она глянула, и скулы у неё закаменели ещё на пару делений.

— Значит, место жрёт даже заряженные вещи. Кротов, мы в желудке. Красивом, с лазерами, но в желудке.

— Спокойно. Меня уже хотели захавать, я на опыте. Главное не суетиться и не быть питательным.

— И как это, не быть питательным? — она приподняла бровь.

— Ничего не подписывать, ничего не есть и ничего не хотеть. На третьем пункте я, правда, уже сыплюсь, потому что пить хочу так, что готов вылизать вон тот туман.

Одна из официанток положила передо мной и Лерой картонки меню. Альтушка к своему даже не притронулась. А я взял и посмотрел. Профессиональное любопытство: всегда полезно изучить ассортимент конкурентов.

Лучше бы не смотрел.

«Слеза Забытого» — крепкий коктейль, подача в ледяном черепе. Стоимость: один год воспоминаний на выбор заведения.

«Кровавый Неон» — фирменный лонг. Стоимость: одна услуга официантке на её усмотрение, без права отказа.

Шот «Синтетический Рассвет». Стоимость: одно яркое воспоминание о матери, возраст воспоминания до десяти лет.

Сет роллов «Неоновый Токио». Стоимость: аллергия на тунца сроком на один год.

Кальян «Дыхание Бездны». Стоимость: ваш голос на двадцать четыре часа плюс лёгкий кашель на пять лет.

«Просто вода». Стоимость: расскажите бармену свой самый постыдный секрет. Бармен оценит искренность. За неискренность надбавка.

Я листал и чувствовал, как у меня внутри включается кассир. Который смотрит на чужой ценник и прикидывает маржу.

И маржа тут была космическая. Себестоимость коктейля — лёд, сироп, понты. Отпускная цена — год человеческой памяти. Да какая нахрен наценка, это ж грабёж с огоньком. Наш «Нижний ящик» с его ядовитым квасом на этом фоне выглядел социальным магазином для пенсионеров.

— Смотри, — я повернул панель к Лере. — «Аллергия на тунца». Кто-то же это заказывает, да? Сидит какой-то деловой, жуёт ролл и думает: да ладно, я тунца всё равно не люблю. А потом через месяц узнаёт, что аллергия аномальная и распространяется на всё, что плавало.

— Кротов.

— А «услуга официантке на её усмотрение»? Это же кабала в один клик. Усмотрение не ограничено ни суммой, ни сроком, ни разделом договора. Она может усмотреть, что ты ей должен почку. Или первенца. Юридически безупречная ловушка, я почти восхищён.

— Кротов. Мы ничего не заказываем.

— Да я и не собирался. Я как специалист возмущаюсь. У них тут даже вода по цене исповеди. Хочешь пить — вскрывай душу. Гениально и отвратительно.

— Значит, договорились. Ничего. Даже если официантка принесёт «комплимент от заведения», не трогаем. Даже салфетки долой, понял? Салфетка тоже может быть офертой. Мелким шрифтом.

— Обижаешь. Я в этой сфере работаю. У меня самого половина товара — оферта с зубами.

Договориться-то мы договорились. А пить хотелось уже нечеловечески. Сухой воздух выпаривал из нас влагу, как из тех роллов «Неоновый Токио». Я видел, как Лера украдкой облизывает губы, и как её взгляд, помимо воли, цепляется за соседний столик, где в запотевшем графине покачивалась вода со льдом.

Красивая такая и холодная. Наверняка стоила кому-то девичьей фамилии.

И вот тут наступил мой звёздный час.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака и с достоинством фокусника выставил на стол две маленькие бутылочки воды. Ноль двадцать пять, пластик, этикетка «для пассажиров».

Те самые, из бизнес-такси. Которые я прихватизировал под закатывание Лериных глаз.

— Прошу, — сказал я. — Вода. Происхождение чистое, оплачена тарифом такси, к Изнанке отношения не имеет. Никаких воспоминаний, аллергий и услуг на усмотрение.

Лера смотрела на бутылочки так, как в кино смотрят на чемодан с деньгами.

— Я говорила, что ты жлоб?

— Точно не помню, но вероятность высока.

— Беру назад. Официально.

— Извинения приняты. С тебя ничего, тут и так все друг другу должны, не будем портить статистику.

Мы свинтили крышки и выпили. Тихо, быстро, пригнувшись над столом, как два школьника с одной шоколадкой на заднем ряду кинотеатра. Вода была тёплая, пластиком отдавала безбожно, и это была лучшая вода в моей жизни.

Жажда отступила. Не ушла совсем, здешний воздух продолжал своё сушильное дело, но отступила. Я спрятал пустые бутылки обратно в карман. Во-первых, не мусорить. Во-вторых, кто знает, что тут делают с ДНК на оставленной таре. В-третьих, тара многоразовая, а я домовитый.

Третий пункт самый важный.

— Так, — Лера снова склонилась ко мне, и цепочки на её шее звякнули. — Пока Владелец не пришёл. Рейвер зовёт нас сюда, в место, где сжигают аномальных «зайцев» и ржавеет заряженный металл. Значит, информация, которую он несёт, стоит такого риска. Или…

— Или мы снова наживка, — закончил я. — У Рейвера это фирменный стиль. Он в прошлый раз использовал меня как колбасу в мышеловке и даже не извинился. Сказал, что эксперимент прошёл чисто.

— И ты после этого пошёл по его приглашению?

— Лер. Он жизнь мне спас и оставил кучу бабла. У меня к нему сложное чувство. Смесь классовой ненависти и клиентской лояльности.

Внизу, на танцполе, туман вдруг качнулся. Весь, разом, как вода в тазу, который двинули ногой. Толпа продолжала танцевать, лазеры продолжали резать, но басы на долю секунды сбились с ритма. Как будто чему-то очень большому уступили дорогу.

Лера выпрямилась. Пальцы её замерли на кольце.

Где-то над нами, на стеклянном мостике, в полумраке шевельнулась тень. Неспешная такая, хозяйская.

— Кротов, — очень ровно сказала Лера. — Кажется, за нами наблюдают…

Я поправил воротник, под которым тихо ржавел Ильич, и мысленно пробежался по своему арсеналу: звёздочка, монеты, счастливый билетик, перстень, ручка-мультитул и режим спокойного кассира.

Негусто против заведения, где даже вода берёт исповедью.

Ну ничего. Работаем с тем, что есть на остатках.

Пока тень наверху не спешила спускаться. Я от нечего делать прочекал соседей. И чем дольше смотрел, тем меньше они походили на обычных нефоров с деньгами.

За соседним столиком, например, сидел мужчина в костюме, который стоил как мой годовой оборот. Сидел ровно, держал бокал, вежливо кивал собеседнице. Всё бы ничего, но вместо лица у него блестела гладкая хромированная маска-зеркало. И в этом зеркале отражался я. Искажённый, вытянутый, с огромными глазами.

Отражение смотрело на меня чуть дольше, чем положено отражению.

Я моргнул. Мужик как мужик, стильная зеркальная маска, модный аксессуар, мало ли какие тут дресс-коды.

Вроде бы.

За стойкой работал бармен с протезом вместо правой руки. Футуристичная такая штука, под био-имплант, с подсветкой в суставах. Он как раз наливал в бокал неоновую жидкость, и жидкость эта, налившись, полезла обратно. Собралась в горку, перевалилась через край и потянулась по ножке бокала вниз, целеустремлённо, как турист к выходу из музея.

Бармен, не глядя, размешал её ложечкой. Жидкость обиженно втянулась обратно и притворилась коктейлем.

Вроде бы.

— Соколова, — сказал я. — А ты заметила, что тут нет динамиков?

— Что?

— Колонок нет. Вообще. Я весь зал просмотрел, ни одного динамика, ни сабвуфера, ни линейного массива. А басы такие, что у меня рёбра играют этюд.

Лера медленно обвела взглядом стены.

— Значит, музыка идёт не через воздух, — сказала она.

— Сразу напрямую в черепушку?

— Угу… Видимо, здесь есть Правило: гость слышит то, что хочет Хозяин.

— Кайф. Ну спасибо, что не Джигурду с Инстасамкой крутят, а то кнопки Отписаться я тут не вижу… — я побарабанил пальцами по столу. — Знаешь, что самое обидное? Дома я за такое плачу подписку, а тут это входит в пакет угроз бесплатно.

— Поверь, Джигурда и Инстасамка это ещё не самое… креативное. Радуйся, что здесь не играют что-нибудь эдакое, от чего гости начинают танцевать до полного износа.

— Спасибо, теперь я буду думать и об этом.

Я покосился на неё. Держалась Соколова прямо, но пальцы с кулона так и не убрала.

— Кстати, как самочувствие? Ничего не жжётся? Ну там, заяц какой-нибудь на тебе не горит? А то охрана обещала, что внутри он вспыхнет, а я запаха палёного пока не чувствую.

— Очень смешно, Кротов, — она даже не повернула головы. — Нет, не горит. И если этот безбилетник во мне сейчас слушает ту же музыку, что и я, то он уже страдает достаточно. Считай, наказание приведено в исполнение.

— Может, он меломан.

— Тогда он сгорит от стыда за здешний плейлист. Итог одинаковый.

Я хмыкнул. Всё-таки умеет она держать лицо. У меня жаба, у неё сердце на иглах, а шутим мы одинаково: чтобы не думать о том, что где-то наверху уже шевелится хозяйская тень.

И тут судьба решила, что нам слишком спокойно.

— Ё-ма! Лерка⁈ И этот… как тебя… ну, с кем мы на первом курсе в общаге…

К нашему столику из тумана вывалился человек. Расстёгнутая рубашка, блестящие глаза, коктейль в руке и улыбка на все тридцать два зуба, из которых как минимум десять были виниры.

Стас. Мажор с нашего факультета, тусовщик, звезда сторис и человек, который на парах появлялся реже, чем солнечное затмение.

Он подошел к столику вплотную и ткнул в меня коктейлем.

— Чел… как там тебя… запамятовал…

— Кротов, — мрачно подсказал я.

— Да! Кротов! А я тут, прикинь, такой коктейль выпил… с клубникой и… Блин, забыл. Прикольная тут у них алкашка. Избирательная.

Мы с Лерой переглянулись с легким охреневанием. У неё в глазах читался мой собственный вопрос: как? Как обычный человек, пусть и с папиной картой, попал в место, куда пускают через зеркало, соль и колбу с выдохом?

— Не ожидал, не ожидал! — Стас плюхнулся на край нашего дивана без приглашения. — Вы-то как сюда пролезли? Тут же фейс-контроль лютейший!

Зрачки у парня были расширенные, почти на всю радужку. У него на пальцах белели несколько криво наклеенных пластырей.

— Пригласили, — коротко сказала Лера.

— А-а-а, ну да, сюда только так! — он отхлебнул из бокала что-то светящееся. — А я тут, между прочим, свой в доску! Давно хожу! Всех по именам знаю!

— Да ладно, — сказал я нейтральным кассирским тоном. — И как ты сюда попал изначально? Место-то закрытое.

Стас хихикнул и приложил палец к губам:

— Секрет фирмы! Скажу одно: главное — правильные знакомства, Кротов. Тебе, ботану с кассы, не понять.

Ботану с кассы. Ну-ну. Ботан с кассы хотя бы знает, что оставил на входе и под какой номерок.

— Место просто отвал башки! — продолжал Стас, размахивая бокалом. — Дизайн, девчонки эти на пилонах, видели? Аниматроники, отвечаю! Или боди-арт с проекциями, я так и не понял. Одна вчера так изогнулась, я думал, у неё шарниры! Технологии, брат!

— Аниматроники, — повторил я. — Ага.

— Вы уже заценили, да? Тут даже денег не берут! — он подался ближе, обдав нас коктейльным духом. — Вообще! Я в первый день бармену говорю: братан, я на мели, карту дома забыл. А он такой: денег не берем, налью за так. Только, говорит, перформанс небольшой: надрежь палец и каплю крови в напиток сцеди. Типа фишка заведения, иммерсив! Я сцедил, он налил. Лютый вайб, да?

Внутри у меня всё остановилось, как касса при отключении света.

Надрезал палец. Сцедил каплю. В клубе, где на входной карточке первым пунктом выжжено: кровь не проливать, за каждую каплю взимается долг.

И судя по всему, проделывал он это не один раз.

Я глянул на Леру. Она сидела с застывшей вежливой полуулыбкой, но кольцо пальцами крутила так, что чуть дым не шёл.

— Стас, — осторожно начал я. — А ты, случайно, не читал правила заведения? Ну, на карточке, на входе?

— Какие правила, Кротов? — он заржал. — Это ж рейв, а не библиотека! Расслабься! Вот вечно ты как бухгалтер!

Он вдруг перевёл взгляд на Леру, и глаза его масляно заблестели.

— Лерочка-а… А ты чего такая напряжённая? Пойдём потанцуем, а? Я тут все ложи знаю, покажу вид сверху…

И его рука поползла ей на плечо.

— Стас, — холодно произнесла Лера. — Не распускай грабли.

— Ой, прости, я сам с себя в шоке, — Стас продолжал пьяно улыбаться. Руку не убрал. — Давай извинюсь красиво, а? Хочешь коктельчик за мой счет? У меня тут скидка, как у постоянника…

Дальше сработал не мозг, а два года работы грузчиком. Я перехватил его запястье, сжал. Не со злости, а как коробку с бутылками берут: плотно, надёжно, с контролем груза.

Пальцы обожгло холодом. Кожа Стаса на запястье оказалась ледяной, неестественно сухой и… рубчатой. Под моими пальцами чётко прощупывались тонкие параллельные борозды.

Я не стал задумываться и просто отвел его руку в сторону.

— Э! — Стас дёрнулся. Вырваться не вышло, рука была как в тисках. Он дёрнулся ещё раз, удивлённо, как будто дверь потянул не в ту сторону. — Слышь!

— Чел, чил, — сказал я ровно. — Не пугай даму. Сходи лицо умой холодной.

Я разжал пальцы. Стас отшатнулся, потирая запястье, и лицо у него пошло пятнами.

— Ты вообще берега попутал, кассир⁈ Чё руки распускаешь? Хозяин клуба за такое на мороз выставляет тока так! Я-то знаю!

— Передавай привет, — сказал я. — Скажи, что двести четырнадцатый номерок кланяется.

Стас побагровел, набирая в грудь воздуха для скандала.

И тут из тумана бесшумно вынырнула официантка. Губы зелёные, не моргает. Она даже не посмотрела на нас с Лерой. Взгляд её остановился на Стасе… точнее, почему-то на его шее.

— Господин Станислав, — пропела она сладким голосом. — Ваш лонг-дринк готов. Пройдите к бару для списания.

Гнев с лица Стаса слетел мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Глаза снова стали стеклянно-счастливыми.

— О, мой шотик! — он радостно облизнул губы. — Ладно, неудачники, тухните дальше. А я погнал тусить!

И он послушно, как привязанный за невидимый поводок, пошлёпал за официанткой в багровый туман.

Вот тогда я и увидел это. Когда он отворачивался, лазерный луч мазнул по его шее. И я увидел, как что-то сверкнуло у него под ухом. Тонкие светящиеся полоски, столбиком, с цифрами внизу. Как татуировка. Как…

Как штрих-код.

Мигнуло и пропало. В этом мельтешении лазеров хрен что разберёшь, конечно. Может, отблеск. Может, цепочка.

А может, и нет.

— Спасибо, — тихо сказала Лера. — За руку.

— Обращайся. Перехват клешней входит в базовый пакет услуг, — я всё ещё смотрел Стасу вслед. — Лер. У него на шее что-то светилось. Когда он отворачивался.

Она замерла.

— Ты уверен?

— На девяносто процентов. На тату… или штрих-код похоже. И знаешь, что меня добивает? Штрих-код — это учётная единица. Позиция на складе.

Я повернулся к ней, и меня уже несло:

— Он тут «давно ходит», «всех знает». Он сцеживает кровь за коктейли и думает, что это перформанс. Его же оприходовали, Лер. Приняли на баланс, наклеили этикетку и держат на полке, пока не придёт покупатель. Его надо вытаскивать. Он конченый идиот, спору нет, но он наш конченый идиот, с нашего факультета, и…

Ледяная ладонь легла мне на колено.

Именно ледяная, без преувеличений: холод от Лериной руки прошёл через ткань брюк мгновенно. Она смотрела на меня в упор, и в сапфировых глазах не было ни льда, ни иронии.

Я видел усталость человека, который такие вещи уже видел. И смирился.

Она едва заметно покачала головой.

— Уже поздно, — сказала она очень тихо. — Сделка заключена. Он платил кровью, добровольно, много раз. По здешним Правилам он уже не гость. Если ты сейчас вмешаешься, полезешь между Клубом и его собственностью, знаешь, что будет? Клуб заберёт нас. Как неустойку.

— Должен быть зазор. В любом договоре есть зазор, я всегда…

— Не в этом. Здесь договоры пишет тот, кто придумал сами Правила, — её пальцы чуть сжались на моём колене. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. И я запрещаю тебе это делать, как твой старший товарищ. Слышишь? Не сегодня и не вслепую.

Я медленно выдохнул. Где-то в колбе на входе моя жаба, наверное, одобрительно кивнула: правильно, Денис, девка дело говорит, не подписывайся на чужие долги. Ква.

А мне было тошно. Потому что жаба жабой, но где-то там, в тумане, танцевал парень с нашего потока, на котором висел инвентарный номер, и парень об этом даже не догадывался.

Во внутренний блокнот легла запись, жирным, с подчёркиванием: Стас. Штрих-код. Разобраться.

— Ладно, — сказал я. — Не сегодня. Но я это запомнил.

— Запомни, — кивнула Лера. — Запоминать здесь пока бесплатно.

После ухода Стаса разговор не клеился. Лера сидела натянутая, как струна, рука её прикипела к кулону под водолазкой. Она словно придерживала его холод.

Я от нечего делать просчитывал пути отхода и пришёл к неутешительному итогу: путей не было. Один вход через тамбур с охраной, где заперто наше дыхание. Прыжок с яруса вниз на танцпол — в туман, про содержимое которого думать не хотелось. Всё.

Классическая планировка ловушки, между прочим. У нас в ларьке хотя бы окно выдачи есть.

И тут музыка просела. На пару децибел, но в голове, где она играла напрямую, это ощутилось так, будто кто-то бережно убавил громкость мира.

А лазеры разом, все до единого, сменили цвет. Зелёный и розовый погасли, и зал залило тревожным алым. Туман внизу стал похож на подсвеченный кисель, и танцующие в нём силуэты на секунду показались не танцующими, а тонущими.

Из темноты возле нашего столика бесшумно выросла хостес. Розовый ирокез в алом свете отливал багровым, зелёные губы улыбались всё той же отфотошопленной улыбкой, а цифры под штрих-кодом на шее бежали, бежали, бежали…

— Прошу прощения за ожидание, — пропела она. — Хозяин Клуба готов вас принять. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы поднялись. Лера первой, я следом, машинально одёрнув пиджак и проверив через ткань ржавеющего Ильича.

Держись, Владимир Ильич. Нас, пролетариев прилавка, голыми руками не возьмёшь.

Хостес повела нас вдоль яруса, к неприметной двери в углу, которую я раньше в упор не видел.

Перед дверью я оглянулся. Последний взгляд на зал, чисто по привычке: уходя, окинь глазами торговую площадь.

Взгляд упал на ближайший пилон. По танцовщице как раз проезжал алый лазерный поток, медленно, снизу вверх.

И в этом алом свете я увидел щупальца.

Толстые, глянцевые, с рядами присосок, они вырастали прямо из возвышения, на котором она танцевала. Они оплетали её ноги, талию, поднимались к плечам и шевелились, перебирая присосками по коже, а девушка выгибалась им навстречу, и лицо её плыло в таком экстазе, какого не бывает ни от какой музыки.

Луч поехал дальше.

И всё стало нормально. Девушка танцевала на гладком подиуме, одна, как ни в чём не бывало. Ни щупалец, ни присосок. Игра теней. Алый свет, туман, воображение.

Вроде бы.

Я сглотнул сухим горлом, пожалел, что бутылочек из такси было всего две, и шагнул в дверной проём вслед за Лерой.

За дверью нас ждал коридор с мягким ковром, глотающим шаги, а за ним ещё одна дверь. Тяжёлая, из тёмного дерева, с ручкой в виде латунной руки, сложенной для рукопожатия.

Пожимать её я не стал. Хостес толкнула дверь сама, впуская нас в кабинет.

— Хозяин присоединится через минуту, — проворковала она. — Располагайтесь.

И вышла, оставив нас располагаться. Ага. Располагаться. В таких местах располагаются только активы на балансе.

Кабинет был роскошный. Причём роскошный не по-новорусски, с золотом и леопардом, а по-настоящему, с той тихой роскошью, от которой у меня как у человека, считающего маржу, начинается изжога. Тёмные панели, приглушённый свет, книжные шкафы до потолка, массивный стол из дерева, которое, судя по фактуре, росло ещё при Иване Грозном и было лично им спилено.

Мы сели на диван перед столом. И я тут же пожалел.

Диван был обтянут кожей. Мягкой, дорогой, отличной выделки. Но вот температура… кожа была тёплая. Как будто ровно тридцать шесть и шесть, как ладонь.

Я осторожно переместил вес на край, где под обивкой прощупывался каркас. Каркас хотя бы не имел пульса. Наверное.

— Кротов, — тихо сказала Лера. — Не ёрзай.

— Я не ёрзаю. Я не хочу слишком тесно дружить с мебелью, у которой температура тела.

— Заметил, значит.

— У меня ощущение, что диван сейчас поинтересуется, удобно ли мне, и предложит плед.

Я перевёл взгляд на стол. И вот тут зацепился.

На столешнице, среди солидных штук вроде письменного прибора и лампы с зелёным абажуром, стояла «колыбель Ньютона». Знаете, такая офисная игрушка-антистресс: шарики на ниточках, качнул крайний, он стукнул соседа, крайний с другой стороны отлетел. Физика для скучающих начальников.

Только вместо стальных шариков на тончайших серебряных нитях висели зубы.

Крупные коренные зубы. Человеческие на вид, желтоватые, с корнями. Пять штук, подвешенных идеально ровно.

И они качались.

Цок. Цок. Цок.

Мерно, неторопливо, с точностью метронома. При том, что в кабинете не было ни сквозняка, ни вибрации, и никто к игрушке не прикасался. Крайний зуб отлетал, возвращался, передавал стук по цепочке, и всё повторялось. Без затухания. Вечный двигатель на костной ткани.

Я, конечно, не физик, я логист. Но даже я знаю, что колыбель Ньютона останавливается через пару минут, потому что энергия уходит в звук и трение. Со сталью. А с зубами такое вообще возможно?

Рядом с колыбелью стояла вторая штука, и она понравилась мне ещё меньше.

Идеальная сфера из прозрачного материала, не то эпоксидка, не то янтарь, размером с добрый грейпфрут. А внутри, залитые намертво, лежали зубы. Много зубов. Выложенных в форме распускающегося лотоса: обычные человеческие в основании, штук сорок или пятьдесят, а из сердцевины цветка расходились лепестками иглы. Острые, полупрозрачные, тонкие, как швейные. Этих было не десятки. Сотни.

И вот эти иглы выглядели знакомо. Тревожно, зудяще знакомо, как лицо человека, которого ты точно где-то видел, но не помнишь где.

Я наклонился ближе. Повернул голову и так, и сяк, и дак. И под определённым углом зубы в сфере вдруг сложились в рисунок. Полоски. Столбиком. С намёком на цифры внизу.

Штрих-код. Опять штрих-код. У них тут это, похоже, корпоративный стиль.

А в глубине прозрачных клыков-игл, если приглядеться, дрожали крошечные капельки. Тёмно-красные. Будто их залили туда минуту назад.

Хотя я почему-то был уверен, что прошло дня два.

— Ты чего там выглядываешь? — Лера покосилась на меня. — Сидишь, как сомелье над бокалом.

— Оцениваю декор, — я откинулся назад, стараясь не думать о температуре дивана. — У хозяина специфический вкус. Я бы сказал, стоматологический.

— Кротов.

— Всё нормально. Просто… — я замялся. — Странное предчувствие. Дежавю какое-то. Как будто я эти сувениры уже где-то…

Договорить я не успел, потому что колыбель на столе снова цокнула.

Цок.

И у меня в голове что-то щёлкнуло в такт.

Этот звук. Я его слышал. Не похожий, не примерно такой, а точно этот. Сухой костяной щелчок, зуб о зуб, с лёгким звоном на конце. Так клацала челюстями Многозубая. Аллочка. Алая Сударыня в своём алом плаще, когда нависала над моим прилавком и хвасталась ассортиментом пасти прямо перед моим носом. У меня этот звук записан на подкорку вместе с запахом её духов и ценой пакета-майки.

Ах ты ж…

Это её зубы. Стопроцентно её. Вся её многоярусная улыбка, все выдвижные ряды, отлитые в сувенир, как краб в магнитике из Анапы. А человеческие зубы в основании лотоса, надо полагать, её парадный комплект, тот, которым она улыбалась при знакомстве.

Кто-то разобрал голову многовековой твари на декор для рабочего стола? Либо это подарок, либо…

Я открыл рот, чтобы поделиться озарением с Лерой, и тут дверь за нашими спинами открылась.

Мы обернулись синхронно, как два болванчика.

В кабинет вошли три девушки в стиле хостес, с ирокезами и штрих-кодами, и молча встали у стены. А следом вошёл он.

Хозяин.

Высокий, в белой рубашке, которая стоила как мой оклад, с закатанными по локоть рукавами. Поверх рубашки, что странно, был надет кожаный фартук. Стильный, дорогой, но всё-таки фартук, как у модного бармена.

Или мясника из инстаграмного стейк-хауса. А может быть хирурга со вкусом.

Лицо закрывала плотная маска. Гладкая, техногенная, в киберпанковской эстетике, с кислотно-зелёными вставками, которые мягко светились. Глаз за ней видно не было.

А на фартуке и на краю маски виднелись брызги. Свежие, люминесцентно-синие, светящиеся тем же ядовитым светом, что и лазеры в зале.

Хозяин на ходу вытирал руки шёлковым платком. Небрежно, тщательно, палец за пальцем, как человек, только что закончивший некую работу и вполне ею довольный.

Рядом со мной коротко скрипнула кожа дивана. Я скосил глаз: Лера побледнела так, что стрелки на веках стали казаться нарисованными углём на бумаге. Пальцы её впились в подлокотник, и она смотрела не на маску, не на фартук.

На синие брызги.

Она знала, что это. Я не знал, а она знала, и знание ей категорически не нравилось.

— Прошу прощения, мальчики и девочки, — произнёс Хозяин, обходя стол. — Дела. Сегодня прямо плотный наплыв.

Голос у него был глубокий, поставленный. Как у диктора федерального канала, который двадцать лет объявлял программу передач.

Хотя чему удивляться: маска глушила звук, да и сам кабинет звучал странно. Слова в нём падали мягко, без отражений, словно стены их подъедали на лету. При такой акустике я бы и родную мать по голосу не опознал.

Он сел в кресло напротив, кинул платок с синими разводами на край стола и сцепил пальцы.

— Тэ-э-экс. Как вам клуб?

Лера молчала, восстанавливая цвет лица. Пришлось отдуваться мне.

— Впечатляет, — сказал я дипломатично. — Проходимость высокая, средний чек, полагаю, тоже. Интерьер запоминающийся. Персонал… внимательный.

— И всё? — в голосе за маской послышалась усмешка. — Вы весь вечер сидели в зале с лицом ревизора и по сторонам глазели. А связь обратная выйдет погулять? Что бы вы изменили? Улучшили? Говорите смело, у меня не принято наказывать за честность. Напротив, я за нее доплачиваю. Иногда.

Ох, чуяло моё сердце, что и доплата тут не в рублях. Но раз спрашивают…

— Ну, раз смело, — я сложил руки на коленях. — Во-первых, воздух. Вы пересушиваете зал, чтобы стимулировать заказы напитков. Работает, но грубо. Клиент, который догадался, чувствует себя дойной коровой, а это бьёт по лояльности. Во-вторых, меню. Цены указаны, а порядок взыскания нет. «Год воспоминаний» — каких? Кто выбирает? Есть ли акт приёма-передачи? Непрозрачное ценообразование отпугивает вдумчивого покупателя. В-третьих…

— В-третьих? — Хозяин подался вперёд. Кажется, я его заинтересовал.

— В-третьих, гардероб выдоха на входе. Колбы стоят открыто, на стеллаже, любой сотрудник имеет доступ. Я бы рекомендовал индивидуальные ячейки и журнал выдачи. Потому что если мой выдох перепутают с чужим, я буду требовать компенсацию. А судиться с вашим заведением, подозреваю, удовольствие не из дешёвых. Для обеих сторон.

Секунды три стояла тишина. Даже колыбель, кажется, цокала тише.

А потом Хозяин рассмеялся. Искренне, от души, откинувшись в кресле.

— Индивидуальные ячейки! Журнал выдачи! — он хлопнул ладонью по столу, и зубы в колыбели цокнули не в такт, возмущённо. — Нет, ну я знал. Я знал, что не ошибся.

И он поднял руки к маске.

Щёлкнули скрытые застёжки. Маска подалась вперёд и снялась целиком, одним движением, как шлем.

Кожа цвета мокрого цемента. Цепкий, тяжёлый, совершенно трезвый взгляд. Левый глаз зелёный, правый голубой.

Рейвер.

Сергей. Сергунька для друзей, до статуса которых надо дожить.

Только на горле у него больше не было чёрной нашлёпки динамика с АлиЭкспресса за четыреста двадцать рублей. И голос был обычный, без сдвоенного эха и потусторонней задержки.

Он говорил своим настоящим голосом. Всё это время, с самого входа в кабинет. Только плотная маска и акустика кабинета его исказили до неузнаваемости.

Я перевёл взгляд на сферу с зубами. Потом снова посмотрел на Сергея.

Рейвер, владелец «Полночи», он же охотник за Аномалиями, смотрел на меня и улыбался. Широко, довольно, как человек, у которого фокус удался.

А затем неторопливо поднял свою четырехпалую кисть и прижал палец к губам.

Тс-с-с.

Кстати, на Бусти выложил горячие альтернативные версии девчонок из Клуба Полночь, в том числе и 18+;) Ссылка в примечании к Книге, если вдруг друг попросит…