— В каком смысле человеком? — не понял я.

Лера достала телефон и застучала по экрану с решимостью человека, объявляющего войну.

— В прямом. Едем в барбершоп.

— Куда?

— В барбершоп, Кротов. Это такое место, где из людей делают людей. В твоём случае врачи будут работать сверхурочно.

— Я знаю, что такое барбершоп, — соврал я примерно наполовину. — Просто уточняю маршрут. На метро быстрее будет, тут ветка рядом, две пересадки и…

— Никакого метро, — отрезала она, не отрываясь от экрана. — Во-первых, после нашей последней поездки на метро у меня аллергия. Во-вторых, мы едем готовиться к закрытому клубу, а не на пары. Такси.

Она ещё немного постучала по экрану, нахмурилась и вынесла вердикт:

— Передумала.

— Слава богу. Метро норм вариант, так что…

— Закажу бизнес.

— Бизнес… такси? — я чуть не задохнулся.

— Бизнес-такси, Кротов. Машина, в которой не пахнет вейпом и чужой шаурмой.

Я посмотрел на её экран и увидел там Цифру. Внутри меня проснулся жабо-бухгалтер, существо древнее и беспощадное, и схватился за счёты.

— Восемьсот рублей⁈ Соколова, за восемьсот рублей я могу восемь раз проехать на метро. Туда и обратно четыре раза. Это же почти шестнадцать поездок, если брать «Тройку» с…

— Кротов.

— Да, не спорю, я даже не из своего кармана плачу, а всё равно физически больно! Это пролетарская гордость, понимаешь? Она не выключается. Мой дед на заводе сорок лет отпахал, он бы за такое такси меня хронографом по лбу…

— Кротов, — Лера подняла на меня глаза, и в них было столько усталости, что хватило бы на три ночные смены. — Вечером ты идёшь в закрытый клуб, где будут очень важные Гости. Некоторые из них старше не то что Московского метро, а Московской канализации. И они будут оценивать тебя по внешнему виду, потому что внутренний мир они предпочитают выедать, а не рассматривать. Надо соответствовать. Показывать статус.

— Статус, — повторил я. — Барбершоп… Бизнес-такси… Ты сейчас со мной на каком языке разговариваешь? Это слова из какой-то другой вселенной. В моей вселенной есть «стрижка за пятьсот у Гагика» и «маршрутка».

— Твоя вселенная — подсобка с котом.

— Моя вселенная — подсобка с котом и ортопедическим матрасом, попрошу. Я туда, между прочим, апгрейды докупаю.

Лера закатила глаза с таким мастерством, что я почти услышал щелчок.

— Машина через четыре минуты. Смирись, пролетарий. Капитализм уже здесь.

Я смирился. Точнее, начал переговоры с внутренним бухгалтером. Аргументация вышла такая: встречают по одёжке, это факт, проверенный веками и лично Аркадичем. Если я заявлюсь в клуб в кепке про рыбалку, важные бугры Изнанки посмотрят на меня как на кассира.

А вот если я буду выглядеть как Кассир С Той Самой Ночной Смены, О Которой Все Говорят… то посмотрят как на кассира в хорошем пиджаке. Но с уважением. Наверное.

Ладно. Считаем это не тратой, а покупкой высокоуровневой экипировки. Статы на Харизму и Социальный стелс. Мне сегодня нужно, чтобы меня приняли за босса локации, а не за моба, с которого падает лут.

— Кстати, — как бы между делом обронила Лера, глядя на дорогу, — стрижка там от пяти тысяч.

Жабо-бухгалтер внутри меня издал что-то среднее между писком и предсмертным хрипом.

— От… пяти? Тысяч? За стрижку? Соколова, у меня волосы, а не золотое руно. Их там что, поштучно укладывают? Каждому волосу личного тренера нанимают?

— Там кофе бесплатный.

— За пять тысяч он должен быть не бесплатный, а с доставкой мне домой до конца года!

Договорить мне не дали. К бордюру бесшумно подплыл чёрный мерседес, глянцевый, как жук-переросток. Такие машины я раньше видел только в кино и один раз на подработке, у заправки, когда её водитель покупал жидкость для розжига в четыре утра и очень нервничал.

Сел я в мерс с грацией сапёра. Медленно, вдумчиво, ожидая подвоха. Подвох в моей жизни входит в базовую комплектацию.

Внутри пахло кожей и деньгами. Играл тихий джаз. Водитель в белой рубашке кивнул и молча тронулся, будто мы тут каждый день катаемся.

В подстаканнике стояла маленькая бутылочка воды.

— Это чьё? — шёпотом спросил я у Леры.

— Твоё. Входит в тариф.

— В смысле бесплатно?

— В смысле входит в тариф, за который заплачено восемьсот рублей, — Лера смотрела в окно, но уголок рта у неё дёрнулся.

Бутылочка немедленно переехала ко мне в рюкзак. Лера проводила её взглядом и закатила глаза второй раз за десять минут. Рекорд под угрозой.

— Кротов. Ты только что спрятал воду за тридцать рублей, сидя в машине бизнес-класса.

— Это инвестиция, Соколова. Ты вообще знаешь, насколько полезна пустая тара, если наполнить её чем-нибудь убойным? У меня в ларьке пульверизатор с хлоркой однажды спас три жизни. Две из них мои.

— Как в тебе это уживается, — задумчиво сказала она. — Человек, который неплохо так зарабатывает в Ночные Смены, душится за бутылочку воды.

— Гармонично уживается. Они дружат.

Мерседес плыл по Москве мягко, как по маслу. И вот что странно: мне было не по себе. Не от цены даже. От самой этой стерильности. Я так привык к скрипу рольставней, запаху хлорки и дребезжанию холодильника с пивом, что чистый салон с джазом казался декорацией.

Ржавый лифт на складе меня пугал меньше. Он хотя бы честный: сразу видно, что убьёт.

От нечего делать я достал телефон и полистал ленту в «Телеге». Местные новостные каналы пестрели экстренными заголовками, и в топе, разумеется, висело родное Чернопрудово.

«МОЩНЫЙ ВЗРЫВ В ПРОМЗОНЕ!» — вопила подпись под смазанным видео, на котором над нашими гаражами поднимался густой столб пыли.

Я ткнул в пост. Текст гласил, что утром на территории старых складских помещений произошла масштабная утечка газа. Серия взрывов якобы сложила, как карточные домики, два ангара и разворотила асфальт на площади в полгектара. К счастью, обошлось без жертв.

Но дальше шли подробности, от которых мой внутренний логист скептически прищурился.

Журналисты с упоением смаковали судьбу дорогой иномарки — премиального вишнёвого спорткара без номеров, который оказался в самом эпицентре. Взрывной волной тяжелую тачку подбросило на высоту третьего этажа. Но самое странное: кузов машины разорвало ровно на семь почти одинаковых частей. Будто её распилили гигантской болгаркой или разорвали в разные стороны какими-то тросами. Ошмётки дорогой белой алькантары эмчеэсовцы до сих пор снимали с высоковольтных проводов.

Владелец авто так и не объявился.

В комментариях к посту творился традиционный ад. Один из очевидцев божился, что кратеры на асфальте «один в один похожи на вмятины от огромных каблуков-шпилек». А местный слегка поддатый сторож уверял репортеров, что видел, как в тумане между зданиями прыгал «огромный сумасшедший кузнечик».

Официальная версия пресс-службы сухо поясняла: странные кратеры — это карстовый провал грунта, а огромный кузнечик… ну пить меньше надо. И точка.

Я задумчиво почесал подбородок.

Вишнёвый спорткар с белой алькантарой…

Мозг, натренированный Изнанкой, уже начал судорожно складывать фрагменты накладной, но я волевым усилием нажал кнопку «Отмена».

Нет. Газ — значит газ. Мало ли в Москве вишнёвых тачек? А то, что на семь частей порвало… ну, физика взрыва вообще штука капризная. Да и сборка у спорткара, судя по всему, оказалась так себе. Сплошной китайский пластик.

Если на секунду допустить, что это то, о чем я боюсь подумать… значит, масштаб разборок в моем районе уже перешёл в категорию стихийных бедствий. А мне за вредность на уровне тектонических сдвигов не доплачивают. Да и не может один человек в дождевике устроить такое файер-шоу, это нарушает все нормы пожарной безопасности.

Я заблокировал экран и убрал телефон в карман.

…Барбершоп нашёлся в торговом центре, за стеклянной витриной. Внутри всё было из тёмного дерева и лампочек Эдисона, а в кресле напротив входа сидел мужик, которому брили лицо с таким торжественным видом, будто короновали.

Меня принял барбер по имени Марк. Борода лопатой, руки в татуировках по локоть, взгляд мастера, увидевшего сложный случай.

— Что делаем? — спросил он, разглядывая моё отражение, как прораб аварийный объект.

— Что-нибудь, чтобы человека было видно, — ответила за меня Лера из кресла ожидания. — Он там есть, просто глубоко.

— Понял задачу, — кивнул Марк и защёлкал ножницами.

Дальше минут сорок надо мной колдовали. Стригли, ровняли, что-то втирали. Я честно пытался расслабиться, но расслабляться за последние месяцы я разучился на клеточном уровне.

А потом Марк достал опасную бритву.

Клинок раскрылся с тихим щелчком. Блеснул в свете лампочек. И лезвие пошло к моей шее.

Тело среагировало раньше мозга. Пальцы впились в подлокотники, плечи окаменели, а правая рука уже наполовину поднялась перехватить запястье. В голове успело пронестись: дистанция полметра, слева зеркало, можно разбить, осколок в руку, стойка с шампунями как укрытие…

— Спокойно, брат, — Марк замер, заметив моё движение. — Первый раз, что ли, с опасной?

— Ага, — выдохнул я, медленно разжимая пальцы. — Первый. Нервная работа просто. Ночные смены.

— Охранником, что ль?

— Типа того. Продавец. Но контингент… специфический.

— А, ясно, — понимающе кивнул Марк. — У меня кореш в круглосуточном на кассе стоял. Говорит, после трёх ночи такое лезет, что хоть святой водой торгуй.

— Передай корешу, как же я его понимаю…

В зеркале я поймал взгляд Леры. Она смотрела на мои пальцы, всё ещё белые на подлокотнике, и не улыбалась. Что-то чиркала в блокноте. Пункт, наверное, звучал как «Кротов дёргается на бритву. Проверить, сколько он вообще спит».

Спал я, к слову, вполглаза. Когда живёшь в подсобке аномального магазина, глубокий сон — роскошь для тех, у кого нет вентиляции, через которую однажды лезла вампирша.

Наконец Марк отряхнул меня, покрутил кресло и торжественно развернул к залу.

Лера, сидевшая в телефоне, подняла глаза.

И замерла.

На секунду, может, на полторы. Ровно на столько дольше положенного, чтобы я заметил. Губы у неё чуть приоткрылись, потом она быстро моргнула, и лицо вернулось в режим «Королева осматривает владения».

— Ну вот, — сказала она своим фирменным сухим тоном. — Оказывается, под слоем складской пыли пряталось вполне человеческое лицо. Даже жаль. Я привыкла к прежнему, оно не вызывало вопросов.

— То есть мне идёт?

— Думаю, клубным вампи… — она осеклась, покосилась на Марка, — снобам не будет стыдно сидеть с тобой за одним столом. Уже плюс, согласись.

Я глянул в зеркало. Оттуда смотрел незнакомый парень: скулы, оказывается, у меня есть, и челюсть, и даже глаза без вечных мешков смотрятся почти осмысленно. Марк своё дело знал. За пять тысяч я бы тоже знал, честно говоря, но результат впечатлял.

Когда я встал с кресла, Лера подошла и вдруг поправила мне воротник. Аккуратно так, двумя пальцами, машинально. И тут же отдёрнула руку, будто воротник был под напряжением, и нахмурилась куда-то в сторону, злясь непонятно на кого.

— Криво сидел, — сообщила она стене.

— Спасибо, стена оценила.

— Пошли, Кротов. Одежда сама себя не купит.

Магазин нашёлся этажом выше. Из тех, где вещей мало, света много, а ценники перевёрнуты лицом вниз, чтобы покупатель не сбежал раньше времени.

Лера двигалась между вешалок, как хищник по знакомым угодьям. Снимала, прикладывала ко мне, вешала обратно. Через десять минут на моих руках лежала стопка: тёмная водолазка, чёрный пиджак из мягкой шерсти и брюки цвета «глубокая ночь в промзоне».

Из примерочной я вышел с претензиями.

— Лера, брюки слишком узкие.

— Они по размеру. Это называется «посадка».

— Это называется «ограничение подвижности». Как я в них буду убегать?

— От кого?

— Неважно от кого, желающие всегда есть. В одежде должно быть удобно. Бег, прыжок через прилавок, удар шваброй с разворота, ага?

— В клубе не будет швабры.

— Швабра будет там, где буду я. Это вопрос времени.

Лера вздохнула и принесла брюки посвободнее. Я придирчиво проверил карманы.

— Так. Сюда должна влезать горсть пятнашек, ручка-мультитул и талончик Аркадича. Это программа-минимум. Программа-максимум включает соль в бумажном пакетике.

— Кротов, это просто одежда. Что ты от неё хочешь?

— Инвентарь не обсуждается. Персонаж без инвентаря — это труп с хорошей причёской.

Карманы оказались глубокими. Пиджак я тоже одобрил.

Водолазка была идеальна: тянется, не сковывает, ворот высокий. Если кто-то опять полезет к моей шее, у него будет лишний слой ткани на пути. Не броня, но психологически приятно.

На кассе высветилась сумма: тридцать восемь тысяч с копейками. Жабо-бухгалтер внутри набрал воздуха для предсмертной арии, но я его придушил заготовленным аргументом: социальный стелс, статы, Харизма.

Достал из внутреннего кармана кирпич пятитысячных, отслюнявил восемь бумажек.

Лера смотрела на кирпич так, как я утром смотрел на цену стрижки.

— Кротов. Что это.

— Наличные. Древнее платёжное средство, до сих пор в ходу.

— Это… — она понизила голос до шёпота. — … двести тысяч⁈

— Уже сто шестьдесят две. Жизнь дорожает.

— Ты ходишь по Москве с пачкой налички в худи⁈

— Аномальный кэшбэк, Соколова, — я скромно пожал плечами. — Опасные условия труда компенсируются хорошей маржой. Один клиент недавно расплатился щедро. Правда, перед этим он вылез из живота другого клиента, но деньги не пахнут. Я проверял. Почти не пахнут.

Кассирша, слышавшая половину диалога, пробила чек с лицом человека, решившего ничего не уточнять. Правильное решение, профессиональное. Я бы её взял сменщицей.

Переодеться меня заставили прямо в магазине. Старое худи и джинсы уехали в фирменный пакет, кепка «Рыбалка — это диагноз» отправилась туда же, несмотря на мои возражения, что она охрененная.

Из зеркала у выхода на меня снова глянул тот незнакомый тип. Тёмная водолазка, пиджак, свежая стрижка. Тип выглядел как человек, у которого всё хорошо. Врал, конечно, но врал убедительно. Для клуба сойдёт.

На улице темнело. Лера вызвала второе такси, и снова бизнес, и на этот раз я даже не пикнул. Прогресс. Или контузия от ценников, тут сложно отличить.

В машине она вбила адрес и повернулась ко мне:

— Чернопрудово. Заедем к тебе, заберёшь всё, что нужно. Перстень не снимай.

— Перстень я даже в душе не снимаю.

— И слушай внимательно, Кротов, — сапфировые глаза смотрели серьёзно. — Я не могу знать, что там будет, но… В клубе не пей ничего, что тебе нальют первым. Не называй никому полного имени. И ради всего святого, не пытайся никому ничего продать.

— Последнее не обещаю.

— Кротов.

— У меня рефлекс, Соколова. Кто-то жалуется на жизнь, а у меня рука сама тянется предложить сопутствующий товар.

Мерседес выехал на шоссе. Впереди, где-то за серыми панельками и трубами ТЭЦ, ждало Чернопрудово, а за ним вечер, клуб «Полночь» и Рейвер со своей крайне важной информацией.

Вторая бутылочка воды из подстаканника перекочевала в рюкзак. Лера сделала вид, что не заметила. Я сделал вид, что поверил.

Таксист высадил нас там, где навигатор сдался.

— Дальше дороги нет, — сказал он, вглядываясь в лобовое стекло с сомнением человека, которому машина дороже чаевых. — То есть она есть, но я туда не поеду. У меня подвеска и семья.

Я его понимал. Впереди улица сужалась в горло из бетонных заборов, а фонари стояли через один, и работало из них примерно полторы штуки.

Мы вылезли. Мерседес развернулся с такой скоростью, будто вспомнил, что забыл выключить утюг.

— Гостеприимно, — заметил я, оглядываясь. В этой части Чернопрудово я был впервые. — Чувствуется рука дизайнера.

— Адрес с карточки, — Лера сверилась с телефоном. — Близко. Идём пешком, тут метров семьсот.

— Семьсот метров по промзоне в ночи и в новых ботинках. Знаешь, Соколова, у меня было много странных свиданий… вру, не было. Но это всё равно вошло бы в топ.

— Это не свидание, Кротов, — голос был холодным, но по ее губам скользнула легкая улыбка.

— Конечно нет. На свидании один из двоих обычно не несёт в кармане горсть советской мелочи и звёздочку с Лениным.

Мы пошли. Её массивные платформы стучали по асфальту гулко и уверенно, мои новые подошвы шуршали непривычно тихо. Я всё ещё не сроднился с этой одеждой. Пиджак сидел отлично, но ощущался как чужая шкура: слишком мягкий, слишком правильный. В худи я был собой. Пиджак как будто носил некто, кто играет меня в дорогом сериале.

— Напомни план, — сказал я. — Заходим, находим Рейвера, слушаем его крайне важную информацию, не умираем, уходим. Так?

— Примерно. Ещё желательно не привлекать внимания.

— Со мной это просто. Я двадцать лет тренировался быть незаметным. У меня даже кличка в школе была Крот. Кровожадный зверь, которого никто не видит. Без шуток, кроты реально кровожадные.

— Кротов, у тебя на пальце перстень древней сущности с Садового кольца, а сегодня о тебе узнала половина барахолки. Ты незаметен, как пожар в цирке.

— Пожар в цирке тоже сначала никто не замечает. Все думают, это часть номера.

Лера хмыкнула. По её меркам это был почти хохот.

Первые метров двести Чернопрудово притворялось обычным районом. Гаражный кооператив, будка охраны с синим телевизорным светом в окошке, чей-то жигуль на кирпичах, доживающий пенсию. Знакомая, почти уютная разруха. В такой я жил, работал, учился и намеревался однажды разбогатеть.

А потом что-то поехало.

Незаметно, без спецэффектов. Просто заборы стали выше. Ржавчина на гаражах гуще, узорчатее, будто её кто-то выращивал с любовью. Тополя вдоль дороги стояли слишком ровно, как очередь. И тишина сгустилась: шум МКАДа, который в Москве слышно отовсюду и всегда, куда-то делся, словно город прикрутили за громкость.

— Чувствуешь? — тихо спросила Лера.

— Ага. МКАД выключили. Мерзавцы.

— Кулон холодеет. Пока терпимо, но холодеет.

Я машинально коснулся воротника, где с изнанки была приколота октябрятская звёздочка. Ленин на месте, молодой, лысый [1] и спокойный. Хоть кто-то в этой прогулке сохранял оптимизм.

Разговор сам собой скис. Ещё пять минут назад мы пикировались, а теперь шли молча и слушали собственные шаги. В новом пиджаке я вдруг почувствовал себя предельно глупо. Вокруг ржавые гаражи, бурьян в трещинах асфальта, а я иду весь такой смарт-кэжуал, за тридцать восемь косарей, свежестриженный за пять. Как торт на помойке.

— Слушай, — сказал я, чтобы разбавить тишину, — а если дресс-код там всё-таки другой? Ну, знаешь, «рваньё и когти по пятнадцать сэмэ, вход в человеческой коже запрещён»?

— Про человеческую кожу вышло двусмысленно…

— А серьёзно?

— Серьёзно… — Лера помолчала. — В таких местах дресс-код не про одежду. Одежда просто показывает, что ты понимаешь, куда пришёл. Что ты не случайный. Случайных там едят.

— Фигурально?

Она не ответила. Ясно. Не фигурально.

Дорога нырнула между двумя корпусами бывшего завода. В темноте над нами нависали пустые оконные проёмы, и я старательно не смотрел вверх, потому что боковое зрение упорно намекало, что не все проёмы пустые.

— Кротов, — очень ровно сказала Лера. — Не ускоряйся. Идём тем же шагом.

— Я и не ускоряюсь.

— В таких местах нельзя бежать. Бегущий выглядит как добыча.

— А стоящий?

— Как дурак. Идём.

Мы шли. Ровно, спокойно, как два человека, которые совершенно точно знают, что делают, и совершенно точно никого не боятся. Актёрская школа ночного ритейла: улыбаемся и пробиваем чек, даже если у клиента три ряда зубов.

И тут карман пиджака нагрелся.

Сначала я решил, что показалось. Потом стало горячо по-настоящему, будто мне во внутренний карман сунули только что сваренное яйцо. Я дёрнулся, полез рукой…

И зашипел. Потому что горячее стало ледяным. Мгновенно, без перехода. Пальцы обожгло холодом, как о железные качели в январе.

— Что? — Лера мгновенно развернулась.

— Карточка, — я вытащил её, перехватывая за края. — Она… живёт своей жизнью.

Чёрный матовый прямоугольник, который весь день был просто чёрным матовым прямоугольником, менялся у меня на глазах. На задней стороне, гладкой и пустой, проступали буквы. Не проявлялись, как на фотобумаге, а вытравливались: серебряные линии въедались в пластик, дымясь тонким морозным парком, словно кто-то писал кислотой изнутри.

Строчка за строчкой. Ровным, издевательски каллиграфическим шрифтом.

Первым делом проступил заголовок. Одно слово.

«ПРАВИЛА КЛУБА».

Я смотрел на это слово, и меня прошибло холодным потом. Благо соображал я всегда быстро.

Все эти недели, все эти смены, всю эту весёлую жизнь среди упырей и теней… я был Хозяином. Я стоял за прилавком, на своей территории, и Правила работали на меня. Это ко мне приходили и читали бумажки на малярном скотче. Я мог сказать «приглашение отменяется» и врубить УФ-прожектор. Система штрафовала нарушителей, а Гости, какие бы древние и зубастые они ни были, играли по правилам моего Магаза.

Я привык. Я, дурак, привык, что Правила — это мой забор, мой ров и мой пулемёт на вышке.

А сегодня я переступаю чужой порог.

Сегодня бумажка на скотче висит для меня. Сегодня я тот, кто заходит с улицы, и если я нарушу хоть одну серебряную строчку, Хозяин клуба «Полночь» получит на мою задницу все права. Как я получал на тех, кто косячил в моём магазине. Расхреначить этих зараз белизной и шваброй.

И никакой Директор_24 не пришлёт голосовое в мою защиту, и терминал не начислит премию за храбрость. И даже Котя не превратится в демона за моей спиной… хотя он и раньше не умел. Но кто знает, может, у него скрытые таланты?

— Кротов? — Лера вглядывалась мне в лицо. — Что у тебя с лицом?

— Лера, — сказал я, и голос сел. — Мы теперь Гости.

Пару секунд она не понимала. Потом поняла. По глазам было видно, как поняла: зрачки чуть расширились, рука сама поднялась к обсидиановому кулону.

— Читай, — сказала она тихо. — Вслух.

Я поднёс карточку к глазам. Серебро уже перестало травиться и застыло, поблёскивая в темноте собственным светом, потому что фонарей поблизости не было.

— «Правила Клуба, — прочитал я. — Пункт первый. На территории Клуба запрещено проливать кровь. За каждую пролитую каплю Клуб возьмёт компенсацию».

— Каплю, — повторила Лера. — Как мило. Не «литр». Не «рану», а именно каплю.

— Ага. Своя Кровь, полагаю, тоже считается. Порезался о бокал — попал на счетчик. Заусенец содрал — попал. Причём заметь, не написано, какую компенсацию и с кого. С того, кто пролил, или с того, чья кровь.

— Скорее всего, с обоих. Такие формулировки любят двойное дно.

— Знаю я эти формулировки. Я сам такие люблю, когда они висят на моей стене. — Я сглотнул. — Пункт второй. «На территории Клуба запрещено использовать рубли, доллары, крипту и иную валюту для оплаты услуг. За попытку расплатиться деньгами Клуб возьмёт компенсацию».

Повисла пауза. Длинная и нехорошая.

— Кротов, — медленно произнесла Лера. — У тебя в кармане сто шестьдесят тысяч наличными.

— Сто шестьдесят две.

— И ты собирался…

— Я всегда собираюсь. Это моё естественное состояние. — Я перечитал пункт ещё раз, надеясь найти зазор. Зазора не было. — Так, стоп. А чем тогда там платят? Если не деньгами. Не рублями, не долларами, не криптой… «и иной валютой». Они специально перекрыли всё.

— Тем, что ценится на Изнанке, полагаю, — Лера крутила кольцо на большом пальце, быстро, нервно. — Услуги. Обещания. Имена. Годы. Воспоминания. Первое, что придумаешь сгоряча.

— Прекрасно. То есть я иду в заведение, где за чашку кофе с меня могут снять воспоминание о том, как я научился кататься на велосипеде.

— Если повезёт, о велосипеде. Если не повезёт, о том, как считать сдачу.

— Не смешно, Соколова. Это моя профессиональная память. Она застрахована… эх… нигде она не застрахована.

Я перевернул карточку. Лицевая сторона осталась прежней: гладкая чернота и адрес плюс название плюс телефон. Зато под двумя пунктами на обороте, я только сейчас заметил, тянулась ещё одна строка.

«Остальные Правила Гостям сообщат при входе или в самом Клубе».

— Остальные, — сказал я вслух. — При входе. То есть эти два просто… анонс. Трейлер. Самое безобидное, что у них есть, витринный образец.

— Или самое важное. То, за что чаще всего попадают.

— Тоже верно. У меня в ларьке самое главное правило «давать сдачу сухариками тем, кто мокрыми советскими монетами расплачивается», потому что на этом горели все.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вот поэтому ты и нужен мне, Кротов. Ты думаешь как они. Как те, кто пишет правила.

— Я думаю как кассир, Соколова. Просто выяснилось, что кассир и древнее зло мыслят одинаково.

— Ужас какой…

Карточка в моих пальцах потеплела. Будто удовлетворилась тем, что её прочли. Серебряные буквы потускнели, но не исчезли.

Я убрал её во внутренний карман. К документам и талончику Аркадича.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал я.

— Что?

— Впервые в жизни у меня есть деньги. Настоящие, толстой пачкой. И я иду в единственное место в Москве, где они официально запрещены.

— Изнанка, Кротов, — Лера первой шагнула вперёд, и стук её каблуков разбил тишину. — У неё специфическое чувство юмора.

— Это чувство юмора старшего бухгалтера. Узнаю почерк.

Мы пошли к двери. Метров за пятьдесят до неё я понял, что часы на моём запястье тикают громче обычного. А может, это просто всё остальное стало тише.

Правила Клуба

На территории Клуба запрещено Проливать кровь. За каждую пролитую каплю Клуб возьмёт компенсацию

На территории Клуба запрещено использовать рубли, доллары, крипту и иную валюту для оплаты услуг. За попытку расплатиться деньгами Клуб возьмёт компенсацию

Здание вблизи оказалось градирней. Той самой бетонной бочкой-переростком, которые торчат над всеми ТЭЦ страны и в которых, по мнению любого нормального человека, не может быть ничего, кроме пара и голубей.

Ни вывески, ни огонька, ноль намёка на жизнь. Только ржавая гермодверь в основании, толстая, как в бомбоубежище, с колесом-штурвалом и заклёпками размером с мой кулак.

— Уверена, что это здесь? — спросил я. — Выглядит как место, где не наливают, а замуровывают.

— Карточку приложи.

— Куда? Тут даже звонка нет. Тут даже ручки нет. Тут есть только дверь и намёк, что нам не рады.

— Кротов. Карточку.

Я повертел головой и заметил справа от двери тёмный квадрат в бетоне. Неприметный, гладкий, размером с ладонь. Издалека сошёл бы за заплатку. Вблизи он еле уловимо отсвечивал, как экран выключенного телефона.

Приложил карточку.

Внутри двери что-то лязгнуло, провернулось. Потом на уровне глаз отъехала заслонка, и нас обдало полосой неонового света, багрово-фиолетового, вместе с глухими басами. Где-то там, в бетонной толще, играло дарк-электро, и по вибрации в грудной клетке чувствовалось: играло оно на серьёзной аппаратуре.

В прорези появились глаза. Смотрели они так, как смотрит охранник любого заведения от сельского бара до врат ада: с ленивой готовностью отказать.

— Приглашение, — сказал голос за дверью. Низкий, ровный, без вопросительной интонации.

— Есть, — я показал карточку в прорезь. — От Сергея. В смысле, от Рейвера. Зелёный такой, в дождевике, вы его наверняка…

— Знаем, — сказали глаза с интонацией человека, у которого на Рейвера отдельные должностные инструкции. Заслонка захлопнулась.

Штурвал на двери провернулся сам собой, и многотонная плита отошла в сторону мягко, как дверца холодильника.

За ней был тамбур. Бетонный, просторный, залитый тем самым багровым неоном.

К нам вышли двое.

Костюмы на них сидели идеально, а под пиджаками чернели водолазки, что делало нас с ними почти коллегами по дресс-коду. Глаза обоих закрывали тёмные очки. Комплекция у ребят была такая, что рядом с ними шкаф почувствовал бы себя тумбочкой.

— Документы, — сказал левый.

Я протянул паспорт. Он раскрыл его, глянул, потом поднял руку, и в ней оказалась штука, от которой я едва не заржал, несмотря на обстановку.

Очень похоже на сканер. Обычный ручной сканер штрих-кодов, каких у меня на кассе два, и один вечно глючит. Красный луч мазнул мне по лбу, по груди, по перстню. Аппарат пискнул и загорелся зелёным.

Я машинально отметил, что модель дорогая, беспроводная, у нас такую начальство зажало. Даже здесь я умудрился почувствовать себя бедным родственником.

— Кротов Денис, — прочитал охранник, сверяясь то с паспортом, то с зелёным огоньком. — Есть в списке приглашённых. Допуск подтверждён.

— Приятно попасть в список, куда не подавал резюме, — сказал я.

Охранник не отреагировал. Подозреваю, чувство юмора у него забрали под залог при трудоустройстве.

Вместо ответа он снял с полки в коридоре предмет. Чёрное зеркало в простой оправе, круглое, размером с блюдце. Он поднес его к моему лицу.

— Смотри в отражение. Моргни три раза. Медленно.

— А если у меня нервный тик?

— Тогда моргнёшь лишний раз и узнаешь много нового о себе.

Убедительно. Я уставился на своё серое отражение и моргнул. Раз. Два. Три. Медленно, с чувством, как учили в автошколе смотреть в зеркала.

Отражение тоже моргнуло трижды. Охранник вгляделся, кивнул.

— Чисто. Допуск подтверждён. Теперь девушка.

Лера шагнула к зеркалу спокойно, с прямой спиной, всем видом излучая «мне такое делали сто раз». Я стоял чуть сбоку и отражение видел плохо, под углом.

Лера моргнула. Раз. Два. Три…

Охранник замер.

Пауза затянулась. Он наклонился к зеркалу ближе, и на его гладком лице впервые появилось что-то вроде выражения.

— Хм, — сказал он. И повернулся к напарнику: — Отражение моргнуло четыре раза. На девке заяц. Чё делаем?

У меня внутри всё подобралось. Рука сама поползла к карману с пятнашками, хотя что я собирался делать с горстью советской мелочи против двух шкафов, я придумать не успел.

Кинуть в глаза? Так стёлками закрыты.

Лера стояла очень прямо, полностью неподвижно. Только пальцы левой руки дрогнули, потянувшись к кольцу на большом.

И она явно была растеряна. Вот что было страшнее всего: по её лицу, по этой окаменевшей маске, я видел, что для неё это такой же сюрприз, как для меня.

Второй охранник лениво повернул голову. Оглядел Леру сверху вниз, как оглядывают паллету с товаром.

— Четыре? — он махнул рукой. — Похрен, пусть проходит. Оно внутри сгорит.

— Принято, — первый отставил зеркало.

— Простите, — не выдержал я. — А можно уточнить? Что значит «заяц»? Что значит «сгорит»? Это… это входит в стоимость?

— Безбилетник, — равнодушно пояснил первый, убирая зеркало на полку. — Прицепился где-то. Мелкий, раз только на моргание проявился. Внутри такие долго не живут. Хозяин не любит зайцев.

— А девушка? Девушка при этом…

— Девушка ничего не почувствует. Наверное.

«Наверное» мне решительно не понравилось. Лере, судя по лицу, тоже. Она коротко глянула на меня, и в сапфировых глазах я прочитал целую телеграмму: «Молчи. Потом. Внутри поговорим».

А у меня в голове уже щёлкали счёты. На ней что-то сидит. Прямо сейчас. Сидело, может, весь день. В такси и даже в барбершопе, пока она мне воротник поправляла. И кулон, её хвалёный мерзлый обсидиан, детектор с многолетним стажем, не пискнул ни разу.

Вывод напрашивался неприятный: кулон не панацея. Хочешь вычислить аномалию — нужна комплексная проверка. Зеркало, соль, монеты, кот. Чем больше способов, тем выше шанс.

Тем временем первый охранник достал с полки новую вещь. Стеклянную колбу с притёртой пробкой, идеально чистую, пустую и от этого какую-то особенно неприятную.

— Правило заведения, — отчеканил он. — Ваш выдох в качестве залога.

— Мой… что?

— Выдох. В колбу.

— В каком смысле залог? Под какой процент? Какие условия возврата? Есть договор?

Лера ткнула меня локтем в бок:

— Кротов. Просто выдохни туда.

— Я логист, Соколова. Я не отдаю активы без накладной.

— Выдохни. Туда.

Ну раз вы настаиваете…

Я взял колбу. Стекло было тёплым, что почему-то напрягало сильнее, чем если бы оно было ледяным. Поднёс к губам и выдохнул, стараясь не думать, что именно я сейчас отдаю и по какому курсу.

Воздух внутри повёл себя неправильно. Вместо того чтобы просто запотеть на стенках, он сгустился в белёсый туман, закрутился воронкой и стёк на дно. А там начал сворачиваться, уплотняться, лепиться в форму.

Через пару секунд на дне колбы сидела жабка.

Белоснежная туманная жабка. Плотная, основательная, с брюшком. Сидела она с невозможным достоинством, сложив лапки, и глядела на меня снизу вверх снисходительно, как ревизор на стажёра.

— Это… — я прокашлялся. — Это что?

— Форма выдоха, — охранник забрал колбу и заткнул пробкой. — Отражает суть.

— Суть. Ага. И моя суть — довольная жаба.

— Очень серьёзная жаба, — уточнил охранник, глянув на дно колбы. — Редко такие спокойные попадаются.

Ну конечно. Жабо-бухгалтер. Он всё-таки существовал, я это знал. И теперь у меня было вещественное доказательство. Сидит, смотрит, явно уже прикидывает, под какой процент сдать эту колбу в субаренду.

Охранник шлёпнул на стекло стикер со штрих-кодом, пропикал его тем самым сканером и поставил колбу на стеллаж.

И вот тут я разглядел стеллаж целиком.

Колб там стояли сотни. Ряды и ряды, до самого потолка. В большинстве туман был белым и спокойным: спали себе свернувшись какие-то птички, рыбки, клубки пушистые. В некоторых туман был чёрным, густым, как мазут, и не двигался вовсе.

А в паре колб туман бился о стекло. Метался, расплющивался о стенки, собирался в подобие ладоней и колотил, колотил изнутри, беззвучно и безостановочно.

Я быстро отвёл глаза. Есть вещи, которые лучше не рассматривать, если хочешь потом спать свои законные часы перед парами.

— Номерок, — мне в ладонь легла латунная бирка с цифрой 214. — Не терять. Не передавать. Не проглатывать.

— А что, были прецеденты с прогла…

— Были. Теперь девушка.

Лера взяла колбу без единого лишнего движения и выдохнула. Аккуратно, как всё, что она делала.

Туман закрутился. И начал меняться.

Сначала я подумал, что там цветок. Потом — что механизм. А потом разглядел, и у меня пересохло во рту.

На дне колбы билось сердце. Настоящее, анатомическое, с желудочками и дугой аорты, только сотканное из инея, полупрозрачное и хрупкое на вид, как ёлочная игрушка. Оно билось. А сбоку, прямо в аорту, был вставлен старинный серебряный ключик. Как от заводной шкатулки.

Ключик медленно проворачивался сам по себе, с тихими щелчками, и только после каждого щелчка сердце позволяло себе удар. Тик — удар. Так — удар. Мне даже почудилась музыка, тоненькая, шкатулочная, на самой границе слуха.

Красиво? Красиво. Если бы не иглы.

Сердце было проткнуто насквозь. Десятками длинных серебряных игл, во всех направлениях, как подушечка в швейном наборе. И сквозь ушко каждой иглы тянулась нить, тончайшая, ледяная, почти невидимая. Нити уходили вверх, к пробке, натянутые, как струны. При каждом ударе сердце чуть расширялось, натыкалось на иглы, и удар выходил жёстким, неестественно ровным.

Ни одного сбоя или лишнего движения. Идеальный ритм.

Потому что любое лишнее движение — это игла.

Я стоял и смотрел, и что-то у меня в груди сжималось совсем не метафорически. Это чё получается. Она вот так живёт? Каждый день, каждую пару, каждую улыбку своей свите — на струнах? Держит себя на десятках игл, чтобы ни один удар не вышел из ритма, чтобы никто ничего не заметил, чтобы не сорваться?

Жесть, Соколова. Вот это, я понимаю, самоконтроль. У меня жаба, а у неё вот это.

Лера на колбу не смотрела. Смотрела чётко перед собой, в стену, и по окаменевшим скулам было понятно: она знает, что там. Или догадывается. И моё разглядывание ей сейчас как соль на рану.

Я отвернулся. Есть вещи, которые не обсуждают. Их заносят во внутренний блокнот и молчат.

Охранник заклеил её колбу, пропикал, поставил рядом с моей. Жаба и сердце оказались соседями по полке. Жаба, кажется, ничего не имела против.

— Номерок. Двести пятнадцать.

Вторая гермодверь в глубине тамбура зашипела и поползла в сторону. Из проёма дохнуло басами, теплом и запахом, который я не смог разобрать: что-то среднее между старым вином, снегом и остывшим железом.

— Допуск подтверждён, — сказал первый охранник нам в спину. — Дыхание заберёте на выходе. Если будет кому забирать.

И, уже отворачиваясь, поднёс к губам рацию:

— Двое в зал. Свежее мясо, выдох ещё чистый. Всё, как Хозяин любит.

Дверь за нами закрылась с мягким, сытым звуком.

Я стоял в полутёмном коридоре, сжимал в кулаке латунный номерок и пытался разложить по полочкам простой вопрос: что именно я сейчас оставил на той полке? Часть души? Слепок? Копию? Что они с ним делают, пока я внутри? А если я потеряю номерок, мне выдадут чужой выдох? Приживётся ли во мне чья-то посторонняя жаба?

И главное: «если будет кому забирать» — это у них юмор такой или пункт договора?

Додумать не дали. Рядом сдавленно зашипела Лера.

Она согнулась, схватившись за грудь, и я в первую секунду решил, что началось. Заяц, иглы, что угодно. Но она выпрямилась, и я увидел: из-под ворота её водолазки идёт пар. Тонкий, морозный.

Обсидиановый кулон! Он аж трещал под тканью. Тихо, как лёд на пруду в оттепель, и холод от него шёл такой, что обжигал, я чувствовал это в полуметре.

— Ты как? — шёпотом спросил я.

— Нормально, — сквозь зубы. Она перехватила кулон через ткань, сжала в кулаке, пряча и глуша. — Кротов. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Мой камень так себя ведёт впервые за много лет. Это место просто кишит Изнанкой, как Чернобыль радиацией. Здесь каждый второй посетитель — босс уровня Садового кольца, а каждый первый… я даже думать не хочу кто.

Ого… Фига, куда мы влезли…

— Понял. Режим тихого кассира.

— Даже не пытайся хамить или торговаться. И да, не острить! Особенно не острить, Кротов, я тебя знаю, у тебя это на уровне рефлекса.

— Сестренка, обижаешь, я профессионал. Я обслуживал тварей, которые ели людей у меня на глазах, и ни разу не забыл предложить пакет.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнула она.

Коридор впереди изгибался, и из-за поворота нарастал звук: басы, гул голосов, звон стекла. И переливающийся кислотный свет.

Я одёрнул пиджак, нащупал через ткань звёздочку с Ильичём на воротнике и пошёл вперёд, стараясь дышать ровно.

Хотя как тут дышать, я, честно говоря, уже не знал. Моё дыхание осталось в двести четырнадцатой колбе. Сидело там жабой и, зуб даю, уже торговалось с соседями.

[1] — На обычной октябрятской звездочке Ленин не лысый, а просто маленький пухлощекий мальчик. Но Денис об этом не знал