Кепку я выбирал минут десять.

В итоге остановился на находке из коробки с забытыми вещами: серо-буро-козырчатое нечто с надписью «Рыбалка — это диагноз». За этой кепкой никто не приходил уже недели четыре, а выглядела она прилично, так что…

Натянул до бровей, чтобы прикрыть шишку над виском и живописный синяк, расползшийся к уху.

В зеркале подсобки на меня смотрел человек, который явно прячется от жены. Гена бы оценил. Он бы, пожалуй, прослезился и признал во мне брата по несчастью.

— Ну как? — спросил я у Коти.

Кот посмотрел на кепку, потом на меня, потом демонстративно начал вылизывать заднюю лапу.

Критика принята.

До трамвайной остановки я шёл походкой человека, который очень старается идти нормально. Проблема в том, что рёбра на каждый вдох отзывались нытьём, левое колено щёлкало, а спина работала в режиме «переезд без грузчиков».

Логистика тела была нарушена по всем накладным. Но что делать? Надо шлепать на встречу, ведь сегодня суббота, а это значит, что…

Лера ждала у сквера. Чёрная кожанка, тяжёлые ботинки, пепельные пряди на ветру… альтушечная классика.

Оглядывала она меня секунды три. А потом…

— Кротов, — сказала она вместо приветствия. — Ты идёшь так, будто тебе вчера делали опись внутренних органов.

— Доброе утро, Соколова. Прекрасно выглядишь. Я тоже рад встрече.

— И что это на голове? Тебя в этой кепке хоронить будут?

— Это камуфляж.

— От кого? От вкуса?

Она шагнула ближе, и я даже не успел возразить, как её пальцы бесцеремонно оттянули воротник худи. Под ним открылась выставка достижений моего организма: леопардовая россыпь зелёнки, сине-жёлтые разводы и край бинта на плече.

Сапфировые глаза сузились до остроты хирургических лезвий.

— Кротов. Я оставила тебя одного на два дня. Два. Дня. Тебя что, через мясорубку прогнали и обратно слепили по фотографии?

— Ну…

— Это второй раз за два дня! Ты во что-то ввязался. Опять. Рассказывай.

Я вздохнул. Рёбра напомнили, что вздыхать тоже больно.

— Представляешь, эта стерва мне весь стеллаж с бакалеей уронила, — начал я с наболевшего. — Ты вообще знаешь, каково это, собирать перловку с пола, когда у тебя рёбра трещат? Перловка, Лера. Она мелкая. Закатывается под холодильник. Я её до сих пор нахожу в местах, где её физически быть не может.

Лера моргнула.

— А Директор, сука, вместо компенсации морального ущерба выкатил мне штраф за рольставни и за всё хорошее. Триста тысяч! Я ему вечером на уши сяду, честное слово, и не слезу. Пусть отменяет, ибо не фиг. Рольставни, между прочим, пострадали при исполнении.

Она смотрела на меня так, будто я на её глазах разобрал и собрал обратно кубик Рубика ногами.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Перловку до сих пор нахожу.

— Кротов. Тебя избили. Дважды. А ты мне жалуешься на крупу и штрафы.

— Ну а на что мне жаловаться? На жизнь? Жизнь как раз наладилась, мне кэшбэк упал.

Лера медленно выдохнула. Кажется, в этот момент в её голове рушилась какая-то стройная теория о человеческой психике. Пока она переваривала, её рука как бы невзначай легла мне на грудь. В ладони блеснул обсидиановый кулон, прижатый к моей куртке.

Я вежливо подождал.

— Ну что, — спросил я, — иней пошёл? Или я чистый?

Она отдёрнула руку. На бледных скулах проступило что-то похожее на румянец, что для Леры Соколовой было эквивалентом истерики.

— Я проверяла, не подцепил ли ты проклятье.

— Я понял. Просто в следующий раз предупреждай, а то люди вокруг подумают, что ты со мной флиртуешь. Пойдут слухи. Вика получит инфаркт от счастья, ей же будет что обсуждать до конца семестра.

— Кулон не замёрз, — сухо сказала она, игнорируя выпад. — Значит, чистый. Что странно, учитывая твой внешний вид.

— Внешний вид у меня рабочий. Боевые ранения, между прочим, окупились. Сто тысяч кэшбэка за оборону точки.

— Сто тысяч?

— Ага. Правда, штраф триста, так что баланс пока отрицательный, но это временно, — про наличку я ей решил не рассказывать. Наличка любит тишину. — Я умею быть очень настойчивым, когда речь о моих деньгах.

Лера покачала головой.

— Ты завалил кого-то из тварей. Я же вижу. И тебя волнует бухгалтерия.

— Меня всегда волнует бухгалтерия. Твари приходят и уходят, а недостача остаётся в отчёте навсегда.

Подошёл трамвай, дребезжащий и полупустой. Мы забрались внутрь, я сел с осторожностью человека, перевозящего в себе хрупкий груз. Лера устроилась рядом и повернулась ко мне всем корпусом.

— Так. Теперь подробно. С самого начала. И без перловки.

И я рассказал. Про Аллочку с её ассортиментом зубов и Снежка с рюкзаком. Про то, как клиент в зелёном дождевике выпил яд, растворяющий советские монеты, крякнул и попросил ночной приют.

На словах «а потом он вылез из её живота с игрушечной катаной» Лера перестала крутить кольцо на пальце. И нахмурилась.

— Стоп. Зелёный дождевик. Тёмные очки. Голос с эхом?

— Он самый. Рейвер. Хотя лично мне он представился Сергеем. Сказал, для друзей Сергунька, но до этого статуса надо дожить.

Лера побледнела. Не фигурально: с её лица ушли последние краски, и на фоне чёрной водолазки она стала похожа на гравюру.

— Рейвер, говоришь… — она сглотнула. — Кротов. Ты вообще понимаешь, с кем ты квас распивал?

— Судя по твоему лицу, не с кем-то из деканата.

— Про твою Многозубую я, кстати, ничего не знаю, — она нахмурилась. — Скорее всего, пришлая. Из другого конца Москвы, а то и вовсе не московская. Явилась, похоже, чисто поквитаться с ним. И это многое объясняет, потому что желающих поквитаться с Рейвером… хватает.

— А поподробнее?

Трамвай качнуло на стыке. За окном поплыли гаражи, ржавая насыпь и серые башни «Северных Ткачей».

— Он одиночка, — тихо сказала Лера. — Отмороженный. Ему нет места ни среди аномалий, ни среди людей, и, похоже, его это устраивает. Говорят, он ненавидит Изнанку. Не боится её, не изучает, а именно ненавидит, как личного врага.

— Заметно. Он про геноцид аномалий говорил с таким лицом, с каким люди обычно про отпуск в Турции говорят.

— Никто не знает, сколько ему лет. Ходит в этом клоунском дождевике, а по слухам помнит Москву ещё без метро.

Я хмыкнул.

— Ну, либо ему сильно за сто, либо он просто гениально врёт. Слушай, а он точно человек? Люди так-то не слишком часто переваливают за сотку лет… Твой кулон бы на него среагировал?

— Вот это и интересно, — Лера машинально коснулась обсидиана. — Ходят слухи, что человеком он давно быть перестал. Но и аномалией не стал. Что он переродился во что-то… жуткое и непонятное, без названия, от чего даже Аномалии шарахаются.

— «Мужик с АлиЭкспресса», — предложил я. — Название готово. У него динамик на горле за четыреста двадцать рублей, Лера. Он им косит под нечисть, чтобы мелкие твари принимали его за босса. Я лично видел провод.

— Провод можно и специально показать. Для отвода глаз.

— А печень? Он яды пьёт как морс, и рожа у него серая, как цемент. Говорит, годами тренировался на жидкостях из Нижнего ящика. Митридатизм, во.

— Вот именно, Кротов. Обычный человек от такой тренировки умирает на первом же занятии. А он жив. Делай выводы.

Выводы делаться отказывались. Я решил зайти с другой стороны:

— Ладно, а катана? Пластиковая, за триста рублей, с наклейкой дракона. Он ей упыриху изнутри вскрыл, как консервную банку.

— А вот это как раз известная практика, — оживилась Лера. Глаза заблестели, как всегда, когда речь заходила о механике Изнанки. — Вшить опасное Правило в безобидную вещь. Изнанка часто портит настоящий металл, ржавит и искажает его. А дешёвый пластик для неё пустышка, чистый лист. В эту пустоту можно вшить что угодно. Менты видят игрушку, металлодетекторы молчат, а тварь получает разрез по всей многомерности.

— То есть он гений.

— Он гений-психопат, Кротов. Это разные весовые категории. Многие хотели бы его убить. Просто не всем он по зубам, даже когда зубов у них три ряда.

Трамвай тормознул у остановки. Мы вышли, и я, покопавшись в кармане, достал главный трофей.

Чёрная карточка. Матовая, тяжелее, чем положено куску пластика. С адресом и телефоном.

— Он вот это оставил. Приглашение в клуб «Полночь». Сказал, тебя тоже касается. И что у него есть инфа про твоего Профессора.

Лера замерла. На секунду задержала дыхание, я это чётко услышал, потому что стояли близко.

— Дай посмотреть. Отдам, не бойся.

Она взяла карточку двумя пальцами, как сапёр берёт незнакомый предмет, повертела, глянула на просвет.

— Люди за такие карточки квартиры отдают, Кротов, — произнесла она очень ровным голосом. — В прямом смысле. С мебелью и пропиской.

— За кусок пластика?

— За пропуск в то редкое место в Москве, где действует полный нейтралитет. Я слышала про «Полночь», слухи ходят разные, но в одном сходятся: там безопасно. Там за одним столом может сидеть студент с философского и хтонь, которая в своё время съела кого-то из Рюриковичей. И оба спокойно пьют свой чай, потому что правила клуба выше любых счётов.

— Звучит как место с конским ценником на входе.

— Туда не купить вход, Кротов. Туда приглашают. И отказаться от приглашения… — она вернула мне карточку, — считается очень плохим тоном. С последствиями.

— То есть мы идём.

— То есть мы идём, — она поправила прядь. — Но сначала подготовимся. Поэтому мы, собственно, и здесь.

Барахолка Чернопрудова разворачивалась вдоль забора промзоны, как гигантская гусеница из брезента и человеческой ностальгии.

Ряды раскладушек и клеёнок на асфальте. Бабушки с хрусталём и подстаканниками. Мужики с ящиками ржавых инструментов, разложенных с такой любовью, будто это ювелирная витрина. Кассеты, значки, утюги, чей возраст превышал возраст обеих наших семей вместе взятых.

Пахло пылью, старой резиной и жареными беляшами из фургончика на углу.

— Обожаю такие места, — признался я, оглядывая ряды. — Тут в каждом ящике потенциальная маржа. Смотри, вон те часы «Ракета» мужик за пятьсот отдаёт, а они на Авито от трёх тысяч уходят.

— Ты неисправим.

— Я домовитый. Это разные вещи.

Лера шла между рядами неспешно, но я заметил, что её взгляд работает по своей системе. Она смотрела не столько на товар, сколько на тени под столами, на верхние углы навесов.

На некоторых продавцов, которые сидели слишком неподвижно.

У одного лотка она притормозила. Дед в телогрейке торговал самоварами. Обычный дед, обычные самовары. Но кулон на её шее покрылся инеем.

Лера дёрнула меня за рукав, и мы прошли мимо, не сбавляя шага.

— Что там было? — тихо спросил я через два ряда.

— Ничего такого, что нас касается. Не оборачивайся.

Я не обернулся. Курьерская школа: если тебе говорят «не оборачивайся», значит, за спиной либо начальство, либо проблемы, и в обоих случаях зрительный контакт лишний.

Дальше пошли ряды поинтереснее. Мужик с коробкой советских монет («Пятнашки есть?» — спросил я на автомате, вспомнив Рейвера, и получил горсть за сотку). Тётка с иконами и, почему-то, коллекцией фарфоровых клоунов, от которых даже мне стало неуютно. Парень с патефоном, который играл сам по себе, без пластинки, что-то очень тихое.

Возле патефона Лера ускорила шаг и быстро коснулась кончиками пальцев медальона. Я счёл за лучшее сделать то же самое.

— Слушай, — сказал я, когда мы отошли, — а половина этого рынка вообще… с нашей стороны реальности?

— Барахолки — пограничная зона, — Лера пожала плечами. — Старые вещи помнят хозяев. Куда стекаются старые вещи, туда подтягивается и всё остальное. Поэтому здесь можно найти то, чего в обычном магазине не купишь. Если знать, у кого спрашивать.

— И ты знаешь.

— И я знаю.

Она свернула с основного ряда в проход между двумя контейнерами. Там, в тени, торговля продолжалась, но уже другая: меньше народу, тише голоса, и товар на клеёнках лежал такой, что мой внутренний бухгалтер отказывался определять его себестоимость.

— У меня тут свой человек, — бросила Лера через плечо. — Если ты собираешься переться в «Полночь» с ручкой-мультитулом и кепкой рыбака, то нам обоим нужна… экипировка посерьёзнее. И держи рот закрытым, пока я не разрешу. Он не любит новых.

— А кто он?

— Увидишь. Только не вздумай с ним торговаться.

— Лера, — возмутился я, назвав ее по имени. — Ты просишь невозможного.

— Денис, — она обернулась, и в сапфировых глазах мелькнула настоящая тень тревоги, — я серьёзно. С ним. Не. Торгуются.

Она остановилась перед неприметной дверью в торце контейнера. Ржавой, с облупленной краской и мелом нарисованным кругом на уровне глаз.

Постучала. Три раза, пауза, ещё два.

За дверью что-то тяжело зашевелилось.

Дверь открылась не сразу.

Сначала в щели появился глаз. Обычный, карий, недоверчивый. Он осмотрел Леру, потом меня, потом мою кепку, и на кепке задержался с явным осуждением.

— С рыбалки, что ль? — просипел голос из темноты.

— Аркадич, это со мной, — сказала Лера. — За консультацией.

Дверь распахнулась. За ней обнаружился дед.

Классический, каноничный дед-барахольщик, будто его отлили на заводе вместе с самоварами. Потёртая кепка-восьмиклинка, телогрейка поверх пиджака, лупа на верёвочке поверх телогрейки. Лет ему было то ли семьдесят, то ли сто сорок, поди разбери.

А вот глаза у него были разные. Правый — живой, карий, цепкий, как у таможенника. Левый затянуло бельмом, мутно-белым, словно в глазницу залили кефир.

И этот левый глаз жил своей жизнью.

Пока правый смотрел мне в лицо, левый неспешно блуждал. По плечам. По рукам. Задержался где-то над моей головой, будто там висело что-то интересное. У меня возникло острое желание обернуться и проверить.

— Проходьте, — дед посторонился. — Только ничего не трожьте. Особенно вон ту полку. И вон ту. И вообще руки в карманах держите, целее будете.

Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Не в аномальном смысле, просто дед утрамбовал сюда столько барахла, что законы геометрии сдались без боя.

Хрусталь в три яруса. Фотоаппараты ФЭД шеренгами, как на параде. Коробки со значками, ящики с монетами, стопки открыток, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, машинным маслом и почему-то сушёной полынью.

Лера молча достала из кармана монету и положила на прилавок. Юбилейный рубль, тяжёлый, с Лениным в профиль.

Дед взял его, попробовал на зуб, кивнул и спрятал куда-то в недра телогрейки. Оплата консультации прошла успешно. Чек, как я понимаю, не предусмотрен.

— Ну, — сказал он и повернулся ко мне. — А теперь стой смирно, рыбак.

И начал принюхиваться.

Не деликатно, как сомелье над бокалом, а основательно, по-собачьи, шумно втягивая воздух. Обошёл меня по кругу. Бельмастый глаз при этом крутился, ощупывая пространство вокруг моих плеч.

— Ух ты ж, — выдал он наконец. — Ух какой густой молодой человек пожаловал.

— Густой? — не понял я.

— Густой, наваристый. Как холодец на третьи сутки, — дед втянул воздух ещё раз. — Так-с… Духами старой швали от тебя несёт. Дореволюционной. Горелой шерстью тянет, солью крупного помола… и рассолом чужим. Тяжёлая у тебя карма, студент, слоёная.

Я покосился на Леру. Лера сделала лицо «молчи и слушай».

— И губы… — дед прищурился здоровым глазом. — Целованный ты, парень.

— Ну, было дело…

— Смертью целованный, балда. Не девкой.

Стало как-то неуютно. Особенно потому, что дед был технически прав по всем пунктам: духи Многозубой, костёр на заднем дворе, соляной круг. Рассол… стоп.

Дед принюхался в третий раз, и его брови поползли вверх.

— А это что ж такое… Тупостью несёт. Тупостью и бандитской тоской из девяностых, — он почесал затылок под кепкой, а потом просиял. — О-о-о-о… Слышь, рыбак. Толику привет передавай.

Я поперхнулся.

— Какому Толику?

— Какому-какому. Зуеву. Который в промзоне ошивался, пока не пропал. Судя по запаху, нашёлся, — дед хмыкнул. — Скажи ему, Аркадич просил напомнить: три косаря он так и не вернул. С двухтысячи восьмого года. Я, между прочим, проценты не капаю, хотя мог бы.

Я стоял и переваривал. Дед с барахолки знает Толика. Толика, который живёт у меня за кассой в трёхлитровой банке из-под помидоров.

— Изнанка — деревня, Кротов, — вполголоса сказала Лера. — Тут все друг друга знают.

— Изнанка? — дед фыркнул. — Причём тут Изнанка. Мы с Толиком у одного ларька портвейн брали двадцать лет. Обычное человеческое знакомство. Ну так чего надо-то, молодёжь? Валерия просто так рублями не разбрасывается.

— Нам нужен набор, — Лера подошла к прилавку. — Полный. Мы идём в место, где… разная публика.

— Насколько разная?

— От студентов до старой крови.

Дед присвистнул. Бельмастый глаз описал полный круг и уставился куда-то мне за левое плечо.

— Серьёзно гуляете. Ладно, — он нырнул под прилавок. — Кой чё найдется.

На прилавке начали появляться коробки. Дед двигался с неожиданной скоростью, и через минуту передо мной лежала выставка советского детства: значки, монеты, жетоны, талончики.

— Начнём с классики, — дед выложил горсть октябрятских звёздочек с кудрявым Лениным. — Идеологический щит. Мелкая шваль, тени всякие, порождения хаоса они, порядка боятся. А Ильич — это тебе не хухры-мухры, это образ, заряженный верой миллионов в Порядок и Систему. Жжёт нечисть не хуже святой воды. Приколи на изнанку воротника и ходи спокойно.

— Серьёзно? Ленин против нечисти? — я приподнял бровь.

— А ты думал. Семьдесят лет триста миллионов человек в него верили, куда ж такой заряд денется. Плюс Ильича на Изнанке многие просто уважают, из старших. Правда, — дед поднял палец, — некоторые за коммунизм могут и голову оторвать. Идейные попадаются, контра, чтоб им… Так что светить не надо, носи скрытно.

Я взял звёздочку. Звёздочка как звёздочка, эмаль потёрта.

— Дальше, — дед высыпал монеты. — Пятнашки. Пятнадцать копеек, СССР. Валюта, расходник и проверочный инструмент в одном флаконе. У некоторых сущностей на них спрос, как у нумизматов на царское золото.

— Знаю, — кивнул я. — Один клиент яд ими проверяет.

Дед глянул на меня с интересом.

— Грамотный клиент. Так вот, мои пятнашки — особые. У них память сильная. Эта вот, — он поднял монету, — в кармане у машиниста метро тридцать лет отъездила. А эта в копилке лежала, которую при пожаре из дома вынесли первой, раньше документов. Много повидали. Эффект от таких в разы сильнее.

— А как я проверю, что она у машиниста ездила, а не у тебя в ящике пылилась?

— А никак, — честно ответил дед. — На доверии работаем.

Рядом легли жетоны метро. Прозрачные пластиковые, зелёные, из девяностых, и пара старых металлических.

— Это на случай, если вдруг в метро соберётесь. На станции, которых в схеме нет, — дед покосился на Леру. Та не дрогнула. — Турникеты там разные бывают, и обычной «Тройкой» не всякий откроешь.

А потом он выложил главное. Тонкие бумажные полоски, желтоватые от времени. Автобусные талончики. Пустые, непробитые.

— А вот это, молодёжь, страховка жизни, — дед понизил голос. — Талон на проезд, советский, чистый. Застрял в нигде между остановками, заблудился в коридоре, который не кончается, попал куда не следует… Пробиваешь его компостером — и тебя выкидывает на ближайшую настоящую остановку. Билет-то на проезд! Система обязана довезти пассажира. Одноразовый, после применения сгорает в пепел.

— Компостер нужен советский, — добавила Лера и показала брелок на ключах. Крошечный, но настоящий компостер, из тех, что когда-то висели в автобусах. — У меня есть. Берём по талону каждому.

Я смотрел на эту бумажку и чувствовал странное уважение. Одноразовый телепорт из ада. За авторством Минтранса СССР.

— Почём весь набор? — спросил я.

Дед пожевал губами, посчитал что-то на пальцах.

— Значок — две тыщи. Пятнашки по тыще за штуку, вам штуки четыре надо. Жетоны по полторы. Талончики… талончики по три с половиной. Дефицит-с.

Внутренний бухгалтер во мне очнулся, надел нарукавники и издал протяжный стон.

— Сколько⁈ Две тысячи за значок⁈ Аркадич, побойся… кого ты там боишься. У него эмаль поплыла! Вон, на луче скол!

— Это не скол, это боевое крещение.

— А замок? — я перевернул звёздочку. — Замок расшатан! Он с воротника слетит на первой же пробежке от твоей «швали», и что тогда? Это некондиция, Аркадич. По-хорошему, сюда уценка минимум пятьдесят процентов и жёлтый ценник.

Лера шикнула, но жабо-бухгалтера было уже не остановить…

— Ты мне тут не размахивай терминами, — нахмурился дед.

— Я сам в торговле, меня на понт не возьмёшь. У меня, между прочим, недостачи из зарплаты вычитают, я цену копейке знаю. Талончик за три пятьсот? Бумажка! Себестоимость ноль! Ты их пачкой на чердаке нашёл, поди!

— Эти талончики, — обиделся дед, — из кармана кондукторши, которая сорок лет на маршруте…

— Ой, всё, у тебя каждая вещь из кармана святого человека. Слушай, давай оптом. Всё вместе за шесть тысяч, и разойдёмся довольные.

— Шестнадцать.

— Семь.

— Пятнадцать, и это я уже себе в убыток. Чисто из уважения к постояннику, — он покосился на Леру.

— Восемь, Аркадич, и я расскажу Толику, что ты про три косаря помнишь. А то он-то, может, и забыл, а тут такая радость деду.

— Не путай коммерцию с шантажом, малец! Четырнадцать!

Лера рядом издала звук, средний между вздохом и стоном. Кажется, ей было неловко за нас обоих.

Пора было доставать тяжёлую артиллерию. Я сделал театральный вздох, полез якобы почесать запястье и как бы невзначай сдвинул длинный рукав худи.

На пальце блеснул перстень. Тёмный металл, оранжевый камень с расколотыми осколками внутри. Подарок Госпожи.

Эффект превзошёл ожидания.

Дед замолчал на полуслове. Здоровый глаз впился в перстень. А бельмастый… бельмастый начал вращаться. Быстро, безумно, по какой-то своей орбите, как стрелка компаса над магнитной аномалией.

Аркадич сглотнул. Кадык дёрнулся под седой щетиной.

— Кхм, — сказал он совершенно другим голосом. — Понял вас, молодой человек. Понял, осознал. Прошу простить старика, глаз уже не тот, сразу не разглядел…

Он торопливо начал сгребать товар в кучку.

— Корпоративная скидка. Для уважаемых партнёров с… — он покосился на перстень и понизил голос до шёпота, — с Садового кольца. Шесть тысяч рублей за всё. И пакетик. Пакетик бесплатно, само собой!

Я моргнул.

— Шесть… тысяч?

— Могу пять, если шесть дорого! — с готовностью отозвался дед. — И вот, талончик третий возьмите, в подарок. Запасной. Мало ли, вдруг кто из ваших… спутников… тоже заплутает.

Я оглянулся на Леру.

Лера стояла с открытым ртом. Не фигурально: рот у Королевы группы был натурально приоткрыт, а в сапфировых глазах читалась сложная гамма чувств. Преобладало, если я правильно расшифровал, возмущение вселенской несправедливостью.

Я решил не наглеть. Отсчитал шесть тысяч, забрал пакетик с арсеналом, и мы вышли из контейнера под конвоем дедовских поклонов.

— Заходьте ещё! Всегда рады! Толику привет! Про три косаря можно не говорить, это я так, к слову!

Дверь захлопнулась. Мы прошли рядов пять в полной тишине. Лера молчала так выразительно, что у меня заложило ухо с её стороны.

— Что? — не выдержал я.

— Шесть тысяч рублей, — сказала она в пространство.

— Хорошая цена. Я, честно говоря, рассчитывал на восемь тысяч, но…

— Кротов. Я хожу к Аркадичу четыре года. Четыре. Года. Я плачу ему юбилейными рублями, которые сама выискиваю по нумизматам. Я переплачивала за каждый талончик втридорога, потому что «дефицит-с». Однажды я отдала ему бабушкину брошку за один жетон.

— Ну…

— А ты пришёл в кепке «Рыбалка — это диагноз», наорал на него про жёлтые ценники и получил ВИП-статус, скидку и подарочный талон. За месяц работы в ларьке.

— Строго говоря, скидку сделал не я, а перстень.

— Тем хуже! — она развернулась ко мне, пряди взметнулись. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты засветил покровительство Госпожи перед серым торговцем. К вечеру об этом будет знать половина барахолки, к завтрашнему утру — вся округа.

— И это плохо?

Лера открыла рот. Немного подумала и решила закрыть.

— Это… неоднозначно, — признала она с явной неохотой. — Мелочь теперь будет обходить тебя десятой дорогой. Но враги Госпожи теперь точно возьмут на карандаш.

— Значит, баланс положительный, но с рисками. Как обычно, — я заглянул в пакетик, пересчитал пятнашки. Все на месте, дед не зажал. — Слушай, а откуда он про Толика узнал? По запаху рассола?

— Ты слышал его. Они портвейн вместе пили. Обычное человеческое знакомство, — Лера покачала головой. — Хотя вот что мне действительно интересно… Кулон на Аркадича не реагирует. Никогда. Человек он, обычный человек. Но этим своим бельмом он видит то, чего не вижу я со всем своим… опытом. Он твою «карму» прочитал как чек с ленты.

— Может, у него тоже кулон. Внутренний…

— Может, — она не улыбнулась. — А может, кое-что похуже. Не задумывался, отчего глаз слепнет так, что начинает видеть?

Я задумался. Думать об этом не хотелось.

Мы вышли с барахолки на улицу. Небо над промзоной наливалось серым, где-то дребезжал трамвай. Я приколол октябрятскую звёздочку на изнанку воротника, спрятал талончик во внутренний карман, к документам, туда, где храню самое ценное.

— Ладно, — сказал я. — Экипировка есть. Что дальше по плану подготовки?

— Дальше, — Лера глянула на меня сверху вниз, что при её ботинках было несложно, — мы решаем главную проблему.

— Какую?

— В приличный закрытый клуб, Кротов, не ходят в кепке с надписью «Рыбалка — это диагноз».

— Кепка — камуфляж.

— Кепка — это диагноз. Тут не поспоришь, на ней так и написано. Пошли, сделаем тебя человеком.