На иглах я споткнулся. Перед глазами встала колба в клубе «Полночь», ледяное сердце, иголки в нём, натянутые нитки. Зачем семи сёстрам иглы? Что они собираются шить?

Спрашивать я не стал. Кассир, а не следователь. Списочек такой, будто клиентки беременны и под жестким действием гормонов и сами не знают, чего хотят. Странно, что солёных огурчиков не заказали. Но похрен.

Сейчас что-нибудь сообразим.

— Работаем, — сказал я вслух, в основном себе.

«Хрустит, как кости под колесницей» ушло в чек сухариками «Холодец и хрен» из Нижнего ящика. «Запах утра, в которое не хочется просыпаться» закрыл блок самых дешёвых сигарет с полки у пола, тех, что пахнут пепельницей ещё до вскрытия. Под «Мерзкую сладость, скрывающую яд» отлично подошли эклеры с истёкшим сроком, которые я вторую неделю боялся списывать. Потому что они, кажется, смотрели на меня из холодильника.

Клубничку я решил трактовать как жвачку, ароматизатор для машины и мыло в цветной обёртке. На своё усмотрение так на своё усмотрение.

И это был далеко не весь список. Список личных пожеланий закончился, далее пошли покупки мелким шрифтом.

Соль, табак, спирт-абсолют, «Полночь Вавилона» три блока, уголь для розжига с пометкой «не горит, но греет». Нижний ящик пустел на глазах. Пару раз пришлось его выгребать до дна и бежать на склад.

И вот на складе я остановился.

Двадцать один шаг. Я мерил это помещение, как и зал, от двери до сетки подъёмника, двадцать один. Потом стало двадцать три. Теперь шагов было аж тридцать и никакого спора.

Просто дальше, за поддонами, в темноте стояли новые стеллажи. Три ряда, которых там отродясь не было, и на них коробки с чужой маркировкой, и от них тянуло тиной и холодом сильнее, чем от шахты.

Магазин расширился под Чёрную Пятницу, как расширяется желудок перед праздничным столом.

Я взял с ближайшего стеллажа коробку с иглами, серебряными, в вощёной бумаге, и ушёл, не оглядываясь на новые ряды. Разберусь при инвентарке. Или не разберусь.

Грузил я в телегу через порог, не выходя за открытую дверь. Швейцар не шевелился, только стеклянные глаза чуть поблёскивали от огней вывески. Коробки ложились ровно, я их ещё и стянул стрейч-плёнкой из хламовника, чтобы не рассыпались по дороге.

Пока я бегал, в зале началось своё представление.

Шамхат встала со своего трона из ящиков и подошла к стеллажу. К банке.

— Что это у тебя? — спросила она через плечо, когда я вынырнул из склада с очередной коробкой.

— Декор с функцией голосового помощника, — ответил я, не сбавляя шага.

— Э! — булькнуло из банки. — Сам ты декор. Слышь, красавица, ты чё такая высокая? Тебя в хрущёвку не пустят, потолок пробьёшь.

Она наклонилась к банке. Зрачки нашли Толика, поискали пульс и, как и в случае с гостем, не нашли, но тут не расстроились, а заинтересовались.

— Оно разговаривает.

— Не только. Ещё и пить просит.

— Я не оно, я Толик. — Лицо в рассоле прижалось к стеклу, расплющив нос. — А ты чё в платке? Стесняешься? Не надо стесняться, если там зубы, то мне зубастые женщины нравятся, у меня у самого вон, видала?

Он показал зубы. Острые, как у пираньи. Шамхат смотрела на них с тем же выражением, с каким я смотрел на её декольте: смесь ужаса и профессионального любопытства.

— Прелесть, — сказала она наконец. — Говорящая закуска. Мальчик, он твой?

— Он на балансе. Списать не могу, продать не могу, только хранить.

— Я не закуска! — возмутился Толик, и банка звякнула по полке. — Я, между прочим, тебе тут комплименты делаю, а ты… Слышь, а у тебя подруги есть? Такие же высокие? Мне бы подруга не помешала.

— Шесть сестёр, — сказала Шамхат. — Все высокие.

— Заметано.

Она выпрямилась и вернулась к ящикам, но, пока шла, я слышал под платком что-то, похожее на смех.

Последняя коробка легла в телегу. Я вернулся за прилавок и пробил итог.

На Терминале сумма вылезла такая, что я пересчитал разряды дважды. Пятнадцать процентов от неё превращались в… в даже страшно говорить во что.

— Картой, — сказала она и протянула мне не карту, а пластину.

Чёрная, тяжёлая, как кафельная плитка, но гладкая, будто отполированное стекло. Обсидиан. По нему бежали золотые жилки, тонкие, как трещинки, и складывались в цифры, которые я не успевал прочесть, они уже перестраивались в другие.

Я приложил её к терминалу, к обычному пластиковому терминалу для банковских карт, который стоит у нас для бабулек с пенсией.

Пищать он не стал. Вместо привычного «пи-и-ип» изнутри пошёл низкий металлический звук, протяжный, вибрирующий, и я не сразу понял, на что он похож. Потом понял.

Терминал мурлыкал. Как кот на батарее, только из железа, и с таким явным, почти неприличным удовольствием, что я убрал руку с корпуса.

Чек полез из щели медленно. Бумага была наша, кассовая, серая, но буквы на ней выдавились золотым тиснением, как на дорогом меню.

Шамхат взяла чек двумя пальцами, встала, дошла до порога и положила его поверх коробок. Швейцар ожил без единого звука. Развернул тележку, металл скрипнул по бетону, и он покатил её в красный дождь, той же ровной поступью, с каким пришёл. Через десять метров его не стало видно.

— Он донесёт, — сказала она. — Всегда доносит. Это единственное, что у него осталось.

Она села обратно на ящики и расправила юбку.

— А я, пожалуй, прогощу до утра, мальчик. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Знаешь, мужчина, у которого при виде меня в голове одни налоги… Такое надо изучать.

— Смотрите, — сказал я. — Только от прилавка не отвлекайте, у меня выработка.

Она рассмеялась снова, и бутылки снова зазвенели.

А потом я услышал шум.

Не дребезг тележки и не дождь. Что-то густое, чавкающее, шелестящее, как будто по мокрому асфальту тащат много мешков сразу. Звук шёл с улицы, из-под козырька.

Я подошёл к окошку и… охренел.

Дождь лил стеной, красный и бесшумный. А под козырьком, в дёргающемся свете вывески, где буква «О» мигала, как обычно, стояла очередь.

Ровная. Спокойная. Так стоят в супермаркете за хлебом, когда касса одна, а времени много.

Первым стоял кто-то в водолазном костюме, старинном, с медным шлемом, и из-под шлема на бетон текла чёрная вода. За ним человек, очень высокий, у которого вместо головы на плечах торчала птичья клетка, пустая, с открытой дверцей. Дальше три фигуры в дождевиках, лиц под капюшонами не было, только темнота. За ними женщина из битого стекла: каждый осколок отражал вывеску, и когда она чуть двигалась, вся переливалась, как разбитая витрина.

Человек десять. Я посчитал, у меня хорошо с этим.

Из темноты тупика выходили ещё. Из-за гаражей, со стороны сквера, от трамвайных путей. Пятнадцать. Двадцать. Они не бежали и не толкались, просто стекались к вывеске и пристраивались в хвост, будто всю жизнь только это и делали.

Тридцать.

Я посмотрел на дедовские часы. Стрелки показывали половину третьего, и тикали они, как обычно, ровно, вопреки всему, что творилось снаружи.

До конца смены ещё до хрена времени.

Терминал за спиной вспыхнул. Не зелёным, а красным, во весь экран, и буквы на нём были крупнее, чем я когда-либо видел.

[ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ. ЗАЩИТНЫЕ ПРОТОКОЛЫ СНЯТЫ. ОБСЛУЖИТЕ ОЧЕРЕДЬ.]

— А до этого что было? — спросил я у экрана, потому что спросить больше было некого. — Разминка?

Экран не ответил. За спиной Шамхат с интересом отпила из золотого стаканчика.

Первый в очереди, тот, что в водолазном шлеме, поднял руку и постучал по бронестеклу. Тихо, вежливо, три раза.

Из тупика шли ещё.

Первым до окошка добрался водолаз, но обслужить его я не успел.

За его спиной звякнуло, будто кто-то уронил поднос с рюмками, и женщина из битого стекла подалась вперёд всем своим переливающимся телом.

— Вы наступили на моё отражение, — сказала она гулким голосом, каким говорят через пустой бокал.

Водолаз развернулся, и из-под медного шлема на бетон хлынула свежая порция чёрной воды. Он посмотрел вниз. Под его ботинком, в луже, действительно лежал кусок её отражения, и по нему расползалась трещина.

— Я за ним не следил, — прогудел шлем. — Оно само туда легло.

— Оно лежит там, где падает свет! Это мой свет!

— Свет с вывески. Свет казённый.

Очередь качнулась и заинтересованно притихла, как это бывает в любой очереди, когда драка ещё не началась, но уже пахнет.

Я вздохнул, наклонился к решётке и включил голос регистраторши из поликлиники, той самой, у которой талонов нет и не будет.

— Уважаемые клиенты. Сохраняем социальную дистанцию полтора метра, друг на друга не наступаем, отражения из луж убираем и держим при себе. Товара в Нижнем ящике на всех хватит, скидка пятьдесят процентов действует до конца смены. Кто следующий устроит скандал, пойдёт в конец очереди.

Стеклянная женщина повернула ко мне лицо, и в каждом осколке мигнула вывеска.

— А если я в конце уже стою?

— Значит, пойдёте за конец. Там вон гаражи, на них тоже можно стоять.

Она подумала, звякнула и отступила на шаг. Водолаз аккуратно поднял ботинок, и кусок отражения тут же уехал по воде обратно к хозяйке.

Инцидент исчерпан. Записываю себе в актив.

— Слушаю вас, — сказал я водолазу.

— Соль с пеплом. Две меры.

Он положил в лоток что-то, что я сначала принял за ракушки, а потом понял, что это монеты, просто на них что-то эдакое наросло. Терминал принял их без звука, а через секунду глухо заурчал, будто кот, которому под стол уронили курицу. Баланс дёрнулся вверх.

— И приют, — добавил шлем. — По регламенту.

Слово «регламент» из медной башки прозвучало так, словно он его специально выучил, чтобы мне приятно было.

Я взял ручку-мультитул, крутнул её в пальцах и начал проверку.

Коврик. Водолаз шаркнул ластой один раз, налил на резину литр черноты и замер. Один. Не три, не четыре. Хорошо.

— Шлем снимать не надо, — сказал я, — но забрало откройте. Лоб покажите.

Створка на шлеме заскрипела и поехала вверх. Внутри стояла неподвижная вода, а в воде висело лицо утопленника, белое и спокойное, как у человека, который уже давно не спорит с обстоятельствами.

Никаких шишек на голове. Третьего глаза тоже не наблюдалось, только два обычных, мутных, как у варёной рыбы.

— Проходите. Порог не задевать. За прилавок не заходить. Направо стеллаж с лапшой, на лапшу не капать.

Я открыл дверь, лязгнув засовами. Он прошёл мимо меня, оставляя мокрую дорожку. Увидел Шамхат на ящиках и остановился так резко, что вода в шлеме, судя по звуку, плеснула ему в лицо.

А потом медленно, со скрежетом, водолаз подошел к ней и опустился на одно колено.

Шамхат даже не привстала. Она протянула ему руку в перчатке, лениво, будто передавала пульт от телевизора, и медный шлем ткнулся в шёлк тем местом, где у людей губы. Раздался булькающий звук поцелуя, от которого у меня свело челюсть.

Она наклонилась к самому забралу и что-то зашептала. Я услышал, потому что за прилавком очень хорошая акустика, а слух у меня тренированный на «извините, вы мне неправильно сдачу дали».

— Передай Тому, Кто на Глубине, я молчу про девятьсот четвёртый, как и обещала. Но долг за Кронштадт всё ещё висит. Пусть не делает вид, что не помнит.

Шлем качнулся. Из руки в перчатке водолаза выпала монета, ржавая, и покатилась к её сапогу. На монете был профиль, но чей, я бы не сказал даже под пыткой: то ли человек в короне, то ли нечто с щупальцами вместо волос.

Шамхат монету не подняла, просто подвинула сапогом ближе к себе. Водолаз поклонился ещё раз и пошёл в дальний угол, к холодильнику с пивом, где и застыл, стекая на кафель.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: +5000 ₽. БОНУС ЗА СЛОЖНОСТЬ ГОСТЯ: +3200 ₽.]

Ого… а раньше статистика только в конце смены вылезала. Шеф апдейт что ли прям в середине смены выкатил? Или такое счастье мне только на Черную Пятницу?

— Три двести за то, что он мокрый, — сказал я экрану. — А если бы ещё и в соли был, дали бы пять?

Экран не ответил. Шамхат отпила из золотого стаканчика и посмотрела на меня поверх платка так, будто я сказал что-то очаровательно детское.

Из банки за спиной глухо булькнуло:

— Денчик, это чё за Кусто? Он в противогазе, что ли? Он с Капотни?

— Толик, лицом в стену.

— Я и так в стену! У меня тут круговой обзор, я ж на укропе плаваю!

Следующим к окошку подошёл человек с клеткой вместо головы.

Клетка пустовала, дверца болталась на одной петле, но он держался с достоинством, как швейцар в дорогом ресторане. Когда он наклонился к решётке, я услышал внутри клетки тихий шорох, будто там что-то невидимое ползало по прутьям и никак не могло устроиться.

— Пшено, — сказал он. Голос шёл откуда-то из груди. — Пакет.

Пшена у нас нет, но есть «Геркулес» и рис. Я озвучил. Он согласился на рис, и лоток вернулся ко мне с тремя пуговицами от старой шинели.

Терминал покашлял, будто подавился, и принял.

Клетка получила рис, поблагодарила и отошла, но не ушла. Постояла у края навеса и вдруг развернулась к хвосту очереди, где стоял мужичок, которого я ещё не разглядел.

Дачник?

Я определил его так с первого взгляда: борода лопатой, красная клетчатая рубаха, джинсы на подтяжках и соломенная шляпа, которая шевелилась сама по себе, будто солома под ней проверяла, кто рядом. Один глаз голубой, второй тёмный, как чернозём. Руки по локоть в земле, и не в переносном смысле.

Клетка подошла к нему. Дачник поднял голову, оценил пустые прутья и покачал головой, как врач, которому показали старый рентген.

Он сунул руку в карман, вытащил горсть земли и сыпнул её прямо в клетку, через открытую дверцу.

Земля не упала. Она повисла внутри, а через секунду из неё полез вьюнок. Чёрный, в шипах, с мелкими листьями. Он оплёл прутья за пару вздохов, скрутил дверцу и намертво закрыл её, будто её никогда и не открывали.

Человек-клетка поклонился, и в этом поклоне что-то скрипнуло, как ржавые петли.

Дачник хлопнул его по плечу и заговорил громко, по-соседски, так что мне через бронестекло было слышно каждое слово.

— До Праздника Урожая продержится. А если ОНО снова попытается вылупиться, знаешь, где меня искать. Только такса вырастет, ты уж не обижайся. Почва нынче дорогая.

Клетка кивнула. Вьюнок внутри пошевелился, как если бы ему было тесно, и затих.

Я поймал себя на том, что мысленно записываю: «Праздник Урожая». Дата неизвестна. Проверить по календарю… Нет, стоп, календари сегодня не продаём. И не спрашиваем.

Пока дачник шёл к окошку, очередь пошла дальше, и я работал, как автомат по выдаче кофе: взял, пробил, отдал, следующий.

Три фигуры в дождевиках подошли вместе, но покупали по очереди, и от этого я испытал нечто вроде профессиональной благодарности. Первый капюшон попросил спички «без огня». Второй хотел батарейки, любые, лишь бы «уже потухшие». Третий молча положил в лоток три обычных пятитысячные, и я чуть не прослезился.

Именно в этот момент, пока я отсчитывал сдачу третьему, первые два капюшона за спиной у своего товарища занялись своими делами.

Один достал из-под дождевика стеклянную колбу. Запаянную, длиной с ладонь. Внутри, как золотая рыбка, бился солнечный луч. Настоящий, жёлтый, дневной. Он тыкался в стекло и никак не мог понять, почему снаружи ночь.

Второй капюшон протянул навстречу ключ. Ржавый, с тяжёлой головкой, старого образца. С ключа капала кровь, и капала свежо, будто его только что вытащили из чьей-то раны.

Обмен занял секунду. Колба ушла под один дождевик, ключ под другой.

— Наконец-то, — сказал тот, кто получил ключ, и голос у него дрогнул от чего-то похожего на радость. — Дверь на станции «Мясницкая» будет открыта.

Я держал в руке сдачу и не мог её положить в лоток.

Станции «Мясницкая» в московском метро не существует. Я знаю схему наизусть, потому что развозил по ней посылки полтора года, а «Мясницкая» есть только как улица. Если под этой улицей и есть какая-то станция, то её на схему не вносили или вычеркнули задолго до моего рождения.

Дождевики уже уходили, растворяясь в синеве.

Сотня всё-таки легла в лоток. Третий капюшон её забрал, кивнул и ушёл за остальными. Про станцию я решил не думать до утра, а лучше и вообще никогда.

— Здорово, кассир! — сказал дачник в решётку и улыбнулся так, что в бороде что-то посыпалось. Земля, кажется. Хотя не факт.

— Здравствуйте. Слушаю.

— Мне бы семян. Огурчики, если есть. Удобрение какое-нито, мне неважно, я его сам доработаю. И пару свежих глазных яблок для рассады, пожалуйста.

Он сказал это так же ровно, как про огурчики. Без паузы, без подмигивания. Как человек, который просит «и хлеба ещё, чёрного».

Я не дёрнулся. Внутри у меня давно живёт отдельный сотрудник, который отвечает на любые запросы в одном режиме, и этот сотрудник взял трубку раньше меня.

— Глазные яблоки по акции закончились, — сказал я. — Остались консервированные уши в Нижнем ящике, банка ноль-три, вчерашнее поступление. Брать будете?

Дачник огорчился по-настоящему. Плечи опустились, солома на шляпе сникла.

— Эх, — сказал он. — Ну давайте уши. Хотя они слышат плохо, сколько их в землю ни закапывай. С глазами-то урожай присматривать куда легче, сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал я, потому что не понимать было опаснее.

Присел, набрал код на замке, нырнул в синеватую подсветку Нижнего ящика. Банка с ушами стояла в дальнем углу, рядом с солью. Этикетки на ней не было, зато крышка была закатана по-домашнему, как у бабушкиных огурцов. Я взял её так, чтобы не смотреть, что внутри, поставил в лоток вместе с семенами и пакетом суперфосфата, который у нас держат для бабок с балконными помидорами.

Грядку я не представлял. Я вообще ничего не представлял. У меня в голове был только чек и итого.

Дачник расплатился горстью монет, слипшихся комом, в земле и корешках. Комок пришлось разламывать пальцами. Терминал всосал их и заурчал так довольно, что монитор чуть потеплел, а потом коротко кашлянул, и из вентиляционной решётки сзади вылетело облачко пыли.

— Спасибо, кассир, — сказал дачник. — Хороший ты парень. Если надумаешь чего сдать для огорода, я тут рядом, за гаражами. Не сомневайся, всё на пользу пойдёт.

— Я подумаю, — соврал я.

Он ушёл, и солома на его шляпе ещё долго торчала над туманом, как перископ.

А туман действительно густел. Красный дождь почти сошёл на нет, и вместо него с трамвайных путей ползла синяя мгла, плотная, как кисель. Небо над гаражами не то чтобы светлело, но синело каким-то новым оттенком, будто кто-то подсветил его снизу.

Очередь в этом тумане уже не проглядывалась. Я видел человек… клиентов шесть-семь у самого козырька, а дальше только силуэты.

Стеклянная женщина подошла к окошку, когда я перекладывал сигареты по линейке. Привычка. Помогает не думать.

— Приют, — сказала она сразу. — Если у вас по правилам зеркало, то зеркало не показывайте, я всё равно во все стороны отражаюсь.

— Зеркало, это если только в туалет.

— Мне он понадобится. Пожалуйста, проверьте тогда сразу, — тихо прозвенела она. — Если по-другому никак.

— Хорошо, — сказал я и достал зеркало.

Она отразилась. Во всём зеркале, целиком, как витрина в витрине. Даже слишком хорошо: отражение чуть-чуть мерцало, будто изображение шло по спутнику.

Коврик: два раза вытерла каждую. Лоб: гладкий, стеклянный, с трещиной наискось, но без шишек. Третий глаз отсутствует. Я впустил её.

Она вошла, звеня, и застыла перед Шамхат, как и водолаз. Поклон у неё вышел изящнее: она согнулась плавной волной, и весь торговый зал на секунду отразился в её спине, включая меня, кассу и банку Толика.

Шамхат протянула перчатку. Стекло коснулось шёлка со звуком, с каким ложка задевает бокал.

— Ты стала крупнее с нашей последней встречи, — сказала Шамхат.

— В Праге разбили большое зеркало в опере, — прошелестела стеклянная. — Много осколков. Я взяла себе.

— Ты всегда берёшь чужое.

— Я беру то, что бросили. И буду брать до тех пор, пока меня не смогут вместить все зеркала мира.

Шамхат рассмеялась под платком, и я почувствовал, как у меня на секунду поплыл счёт в голове.

Стеклянная женщина отошла к стеллажу с чипсами и остановилась там, отражая пачки.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: +5000 ₽. БОНУС ЗА СЛОЖНОСТЬ ГОСТЯ: +2700 ₽.]

Меньше, чем за водолаза. Значит, стекло у нас дешевле воды. Запомним.

Ещё двоих я впустил в течение следующих двадцати минут: человека в пальто, у которого вместо лица был очень аккуратный овал тумана, и старуху с лицом обычным, но с руками, которые сгибались в трёх местах.

Оба прошли чек-лист и страстно облобызали перчатку Шамхат, словно присягали на верность дону Корлеоне. Старуха при этом пробормотала что-то про «долг Сестёр перед моим родом», а Шамхат ответила так тихо, что даже я не разобрал, только увидел, как старуха выпрямилась и отошла быстрее, чем подходила.

Короче, не мое это дело. Надо работать спокойно.

Но в какой-то момент я поймал себя на том, что не помню, кто сейчас был перед Шамхат.

Вот стоял кто-то. Вот пил эспрессо. Точно пил, я помнил звук, с каким кипяток уходит в горло. А кто это был, какое у него было лицо, что он мне сказал перед уходом, всё это вырезали из головы ровно, как страницу из тетради. Остался только край, и на краю зудело.

Опять какой-то когнитивный приколист явился с эффектом амнезии. Ну слава богу и свалил тоже быстро. Ладно, главное деньги. Терминал обещал.

Хотя Терминал много чего обещал.

За спиной у меня разворачивалась своя жизнь.

Водолаз стоял в углу, и Толик в банке наконец-то развернул к нему рассол.

— Братуха, — булькнул он с уважением. — Ты чё, реально с глубины? Вот я на карьере под Люберцами нырял по пьяни, так там метров шесть. А у тебя сколько?

Шлем повернулся. Внутри что-то шевельнулось.

— Не считают, — прогудел водолаз.

— В смысле не считают? Глубину не считают?

— Там уже не сосчитать.

Толик уважительно замолк секунд на пять, что для него рекорд.

— Чётко, — сказал он наконец. — А бухаешь?

Стеклянная женщина тем временем разговаривала со старухой, и разговор у них был исключительно про скидки.

— В прошлую пятницу, — звенела стеклянная, — половину брали памятью. Сейчас всё в рублях, представляете? Кто это придумал?

— Директор, — коротко сказала старуха и покосилась на меня.

— Хоть бы одну позицию вернули. За мою память я бы всю полку с «Дошираком» выкупила.

— У тебя памяти на полку не наберётся. Ты же осколки.

— В каждом осколке своя.

Шамхат слушала их, как слушают радио в такси, вполуха. Потом поманила меня пальцем.

Я подошёл к краю прилавка, не выходя за него.

— Твой Директор, — сказала она, — не боится собирать столько гостей в одном месте?

— А что, надо?

— Не знаю. Я бы боялась.

— Вы же тут сидите.

— Я, котёнок, единственная в этом зале, кому бояться не нужно. — Она отпила из стаканчика. — Кроме, может быть, тебя. Но ты пока не знаешь, почему.

Я решил, что это из тех фраз, которые красиво звучат и ничего не стоят, и вернулся к окошку.

А там кое-что изменилось.

Очередь расступилась. Не сдвинулась, а расступилась, как трава перед тем, кто идёт через поле. Фигуры в тумане отходили в стороны, кто-то даже отошел за угол гаража.

В образовавшемся коридоре к Магазину шла… Девочка.

Лет девять. Зелёное платье в жёлтый горошек, тонкие руки, светлые волосы, свалявшиеся на затылке в бурую корку. В обнимку она держала плюшевого мишку, зашитого столько раз, что на нём швов было больше, чем ткани.

Вместо глаз у неё были пуговицы. Разного цвета и размера.

Она подошла к окошку, встала на цыпочки и улыбнулась.

Зубы у неё были из металла, треугольные, ровные, как на ленточной пиле.