Пространство вокруг просто растворилось, граница между нашим залом и тем миром, откуда он пришел, лопнула, как мыльный пузырь.

И в образовавшуюся брешь хлынул Звук.

Сначала это было похоже на то, как мокрым пальцем водят по краю тонкого хрустального бокала. Тонкий, нарастающий, сверлящий череп звон. А затем он распался на голоса. Их были тысячи. Миллионы. Хор существ с сорванными в кровавые лохмотья связками, которые выли от невыносимой боли, но их крики, сливаясь вместе, складывались в безупречную, математически идеальную мелодию.

И самым страшным был не сам звук. Самым страшным было то, что это оказалось невероятно, парализующе красиво.

Мой внутренний кассир, счёты, здравый смысл, инстинкт самосохранения — всё это просто стёрло в пыль за миллисекунду.

Боль в передавленном горле исчезла. За закрытыми веками разлился ослепительный, обжигающий свет. Какая разница, что будет с Магазином? К чему эти нелепые попытки дышать, если можно просто разжать руки, выдохнуть остатки себя и стать одной крошечной нотой в этой великой песне? Желание просто сдаться, умереть прямо здесь и слиться с этим хором было настолько сладким, что я едва мог сопротивляться.

Мышцы начали расслабляться. Нет… нет… Пошла прочь, Бездна… Я ещё не…

И тут пальцы разжались.

Просто разжались, без объяснений. Пол ударил по коленям, потом по ладоням. Воздух хлынул в горло с таким звуком, будто кто-то продувает засорившийся сифон.

Кашель согнул меня пополам. Каждый вдох обдирал глотку, как тёрка, но, господи, какой же вкусный был этот воздух. Даже с запашком хлорки.

Когда я смог поднять голову, гость стоял посреди зала. Улыбка пропала. Он оглядывался по сторонам, медленно, хмуро, как человек, который зашёл в тёмную комнату и услышал чужое дыхание.

— Зачем ты меня обманул? — спросил он, не глядя на меня.

Я ответил не сразу. Сначала нужно было договориться с лёгкими.

— Я… кхх… не обманывал. Кофе правда горький. Пять… кхе… пятьдесят рублей.

— Ты сказал, что один.

— Я и есть… кхх… один. Я, кот и банка.

Он покачал головой. Складки на шее собрались и медленно разошлись.

— Кот и банка не считаются. Коты вообще наши, всегда были. — Взгляд его скользнул по потолку, по углу над холодильниками. — Нет. В Магазине сейчас ещё кто-то кроме нас двоих. Вот теперь слышу.

Голова его повернулась на такой угол, куда шея живого человека обычно не поворачивается.

— Дышит. Ровно, глубоко. Как спит и снов не видит. И сердце… — Он прикрыл глаза, сначала левый, потом правый. — Бьется медленно. Чьё оно, Денис?

— Холодильник? — предложил я хрипло.

— У холодильника сердца нет. — Он произнёс это с лёгкой обидой, как учитель, которому ученик подсунул глупый ответ. — И это не из наших. Совсем не из наших.

Пару секунд он стоял неподвижно и слушал. Я тоже слушал. Гул витрин, щёлканье остывающей кофемашины, тихий вой Коти из-под нижней полки, где рыжий вжался в бетон. Больше ничего.

— Пожалуй, я поторопился, — сказал он наконец. — Ещё не время.

Он развернулся к двери, и ноги прошлёпали по линолеуму. Сам отодвинул засовы, а ручку он взял так буднично, словно выходил покурить.

С улицы дохнуло красной моросью и мокрой листвой.

На пороге Клиент обернулся. Правый глаз смотрел на меня. Левый слегка уехал к переносице.

— Удачи, Денис. Следующая наша встреча… будет интереснее.

— Не надо интереснее, — выдавил я из-за прилавка. — Мне и так… кхе… нормально было.

Сухой смешок прошелестел под козырьком. Гость шагнул за порог, повернулся к улице и… уткнулся носом прямо в чей-то бюст.

В буквальном смысле. Его лицо оказалось точно на уровне декольте, обшитого чем-то мелко блестящим.

Бюст принадлежал женщине. Точнее, Женщине, вот так, с большой буквы, потому что обычные слова к ней не липли. Она могла занять весь дверной проём, и ещё оставалось впечатление, что проём ей будет маловат.

Я видел ее полностью только потому, что лежал на полу.

Платье цвета тёмного вина стекало по ней складками, которые двигались чуть медленнее, чем положено ткани. Над головой раскрылся зонт, чёрный, с бахромой и костяной ручкой. Нижнюю половину лица закрывал шёлковый платок, полупрозрачный, но ровно настолько, чтобы ничего под ним не разобрать.

А глаза сегодня были фиолетовые. С золотыми крапинками, которые двигались, как рыбки в аквариуме.

Я узнал её не сразу, потому что мозг после удушья соображал через одно. А потом узнал и понял, что радоваться рано.

Гипнотизёрша. Та самая, из первой недели. Та, что смотрела сквозь бронестекло, и не мог отвести от нее взгляда, иначе нарушил бы Временное правило. Я тогда сунул ей пачку «Полночи Вавилона» за свой счёт, лишь бы отвела взгляд.

Зрачки у неё пульсировали. Раньше они пульсировали в такт моему сердцу, я это помнил слишком хорошо.

Сейчас они дёрнулись, словно поискали ритм в существе перед собой, не нашли и замерли в лёгком недоумении.

Гость был выше меня на голову. Рядом с ней он выглядел как подросток, забредший на взрослую вечеринку. Босой, тощий, зеленовато-бледный, с волос капало.

От неё пахло так, что у меня на прилавке чуть не поплыл пластик. Сандал, инжир, что-то тяжёлое и старое, как дно шкатулки, и под всем этим тонкой ниткой… запах мокрой меди. Кровь?

Красный дождь на неё не попадал. Капли шипели и исчезали за полметра до зонта, будто наткнулись на плиту.

— Боже-боже… Какой интересный мужчина, — произнесла она, и голос протёк сквозь платок, низкий и медовый.

Гость сделал шаг назад. Голова его чуть отклонилась, изучая.

— Мадам.

— У тебя не бьётся, милый. — Фиолетовые глаза сузились. — Я слушаю, а там… совсем другие звуки. Такие странные, что уши ломит.

— Лишнее выбросил давно, мешало.

— И не пахнешь. — Она едва заметно потянула носом над платком. — Всё живое пахнет, всё мёртвое пахнет ещё сильнее.

Я не очень понял, о чем она. С моей точки зрения от этого кренделя ещё как пахло…

Пока эти двое обменивались любезностями на высшем уровне, я, всё ещё хрипя, попытался подняться. Колени дрожали. Лёгкие жгло так, будто я надышался стекловатой, и с каждым судорожным вдохом я выплёвывал из себя остатки того звенящего космического вакуума.

Я вцепился непослушными пальцами в край прилавка, тяжело подтянулся, стараясь не отсвечивать, и скользнул взглядом по столешнице. Рядом с кассой лежал мой смартфон. Чёрный, погасший экран.

В его глянцевой поверхности тускло отразилось моё лицо. Бледное, перекошенное, с красными от лопнувших капилляров глазами. Но смотрел я не на глаза.

Шея выглядела куда интереснее.

Там, где минуту назад смыкались горячие сухие пальцы Гостя, остался чёткий, пугающе ровный отпечаток. След от слишком длинных, неправильных фаланг. И он выглядел не как синяк. Никакой синевы, красноты или лопнувших сосудов.

Это был седой ожог. Кожа на горле в форме пятерни истончилась, поблекла до цвета газетной бумаги и покрылась густой сеткой дряблых морщин. Будто кусок моей шеи за эти пару секунд постарел лет на десять-пятнадцать.

Меня пробил ледяной озноб. Трясущимися руками я нащупал собачку молнии на худи и резким движением застегнул воротник до самого подбородка, пряча эту некротическую печать от себя и от окружающих. Скроет ли это пятно от взора Директора по камерам — вопрос открытый, но штраф за нарушение формы одежды сейчас волновал меня меньше всего.

Клиент издал глухой смешок.

— Я издалека.

— Оно и видно. — Взгляд её скользнул вниз, к босым ступням на мокром бетоне. — Обувь дома оставил?

— Там, откуда я, обувь больше не нужна. А дом не нужен и подавно.

Зонт чуть качнулся. Пара капель прорвалась было к бахроме и испарилась с коротким свистом.

— Зашёл в чужой дом босиком, без подарка, и у хозяина голос отобрал. — Медовый тон не изменился, но золотые крапинки в глазах остановились. — Где тебя воспитывали, интересный мужчина?

— Меня не воспитывали. Зато хорошо переварили. — я не видел его лица, но был уверен, что он сейчас улыбнулся — Насчёт подарка не переживайте. Я сам подарок. Вы просто ещё не развернули.

Пауза между ними висела секунды три, но мне хватило, чтобы вспомнить про засовы и понять, что вернуть их на место я не успею.

Потом он сделал полшага в сторону, аккуратно, чтобы не задеть подол. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Ему пришлось протискиваться между ней и косяком, и на секунду они оказались очень близко, зубы и шёлк.

— Я видел, как умирают миры старше твоего, — сказал он ей почти на ухо. — Духи́не перебьют запах гнили.

— А я танцевала на их пепле, милый, — промурлыкала она. — Пошел вон. Пока я не сделала из твоих позвонков вешалку для зонта.

Дальше он просто пошёл. По лужам, в темноту тупика, мимо гаражей. Красная морось стекала по нему, не впитываясь. Через десять шагов его не стало видно. Дождь сомкнулся за спиной, как занавеска.

Она проводила его взглядом, не поворачивая головы. Потом фиолетовые глаза вернулись ко мне, и в них снова заплясали золотые рыбки.

Зрачки нашли мой пульс мгновенно и застучали в такт. Быстро. Слишком быстро для человека, который просто сидит на полу за прилавком.

Порог она не переступила. Дверь была нараспашку, зал был как на ладони, но она замерла ровно на линии, где кончалась улица и начинался мой линолеум.

Вместо этого она подняла руку в перчатке и помахала мне. Кокетливо, как машут знакомому через стекло.

— Здравствуй, продавец, — протёк сквозь платок голос. — Ты что-то охрип. Простыл?

— Сквозняк, — ответил я.

Держась за край прилавка, я полностью распрямился. Колени дрожали, горло горело, на ладонях остались две полосы от черенка. Но взгляд уже полностью прояснился.

Поправил бейджик. Убедился, что лезвие мультитула убрано, а сам мультитул лежит в кармане. Подобрал с полки укатившийся стаканчик и бросил в мусорку.

На Терминале зелёным моргнула строка:

[VIP-КЛИЕНТ У ВХОДА. РЕЖИМ ОБСЛУЖИВАНИЯ: СТАНДАРТНЫЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА ДОЛЬШЕ ТРЁХ СЕКУНД.]

Спасибо, я помню.

Выбираясь из-за прилавка, я на секунду задержался у банки. Толян смотрел в стенку, глаза закрыты, рот приоткрыт. Огурец огурцом.

— Молодец, — сказал я ему шёпотом. — Так и держи.

Укроп в рассоле чуть шевельнулся.

Котя из своего угла не вылез, но и выть перестал. Уже хорошо.

Дама на пороге терпеливо ждала, крутя в пальцах костяную ручку зонта. Дождь всё так же шипел и умирал, не долетая до неё.

Я выпрямился, набрал в горящее горло воздуха и включил самый ровный голос, на который был способен.

— Добрый вечер. Магазин работает. Что желаете?

Зонт качнулся, стряхивая пару шипящих красных капель. Фиолетовые глаза над шёлковым платком задорно прищурились.

— Какая феноменальная выдержка, — промурлыкала она. — Только что болтал ногами над пропастью, а уже готов пробивать товар… Ох, где мои манеры? В нашу прошлую встречу мы как-то упустили этот момент, милый. Обстановка была… нервной. Да и те великолепные сигареты, что ты мне любезно подарил, отвлекли меня. Я — Шамхат. Просто Шамхат.

Я машинально коснулся бейджика, одновременно нащупывая сквозь ткань холодный металл октябрятской звёздочки. Значок не грелся и вроде бы как даже не ржавел, что немного приободряло.

Шамхат. Звучало основательно. Как название сгоревшего тысячелетия назад ближневосточного царства или элитного парфюма, на ценнике которого нулей больше, чем у меня баллов за все сессии вместе взятые.

Ни фамилии, ни отчества — чистый монобрендовый минимализм. «Apple», «Gucci», «Шамхат». Для заполнения анкеты на скидочную карту идеальный формат. Главное, чтобы вместо подписи к ней не требовался акт приёма-передачи моей бессмертной души.

— Денис. Кассир, в прошлом грузчик и, как выяснилось, специалист по дыханию в вакууме.

Она тихо, по-грудному рассмеялась. Золотые рыбки в её глазах пустились в медленный, гипнотический хоровод.

— Приятно познакомиться официально, Денис-Специалист. У вас тут на редкость оживлённо для такой ненастной ночи. Твой предыдущий гость был совершенно лишён манер. Босой, бледный, бесцеремонный. Словно само воплощение увядания… Надеюсь, он у вас ничего не украл?

— Оставил щедрые чаевые… и моё горло в относительной целостности, — хрипло ответил я. — Для наших широт это твёрдая пятёрка в книге отзывов.

— Какой непритязательный сервис, — Шамхат чуть склонила голову, и ткань платья цвета тёмного вина перетекла вслед за движением. — А я бы хотела зайти внутрь, посмотреть ассортимент Нижнего ящика. И конечно, воспользоваться вашей услугой «Ночной приют», чтобы переждать эту отвратительную красную морось. Сестры составили мне длинный список. Говорят, у вас сегодня роскошные скидки? Пустишь даму потратить немного чужого времени и золота?

Внутренний жабо-бухгалтер уже радостно потирал лапки: пять тысяч на баланс за укрытие плюс гарантированный процент с огромного чека VIP-клиентки. Звучало как надёжный бизнес-план, способный компенсировать любые синяки на шее. Главное — не нарушить Правила и не сдохнуть прямо у входа.

— Разумеется. Добро пожаловать, Шамхат, — я сделал приглашающий жест в сторону порога. — Но есть нюанс. Перед тем как переступить порог, у нас небольшая проверка. Буквально сегодня обновился регламент.

Она повела изящным плечиком, обтянутым шелком.

— Регламенты… — вздохнула она с наигранной томностью. — Обычно я их игнорирую, но порой они придают хаосу такую пикантность. Что от меня требуется, милый кассир? Пропеть гимн Иштар? Сдать в залог любимую тень?

— Всё гораздо прозаичнее. Исключительно базовая санитария. Нужно тщательно вытереть обувь о коврик.

…Обувь она вытирала о коврик долго и вдумчиво, будто исполняла ритуал, а не избавлялась от грязи.

Правая туфля, потом левая. Коврик под ней жалобно пискнул. Я стоял, вцепившись в прилавок, и считал, как считают капли в капельнице.

Один. Два.

Она отступила на полшага, и я выдохнул. Не три. Слава богу, не три.

Резина под её каблуками на пару секунд поменялась. Вместо серого рифлёного коврика на пороге лежал ковёр, тонкий и старый, с узором, в который хотелось уставиться и уже не отрываться. Потом узор мигнул и ушёл обратно в резину.

Может, у меня после удушья с головой что-то, а может, деньги правда меняют реальность, если их достаточно.

Зонт она сложила одним движением, и красные капли с него посыпались на бетон уже на улице, ни одна не залетела внутрь.

Потом ей пришлось сильно пригнуться. Дверь у нас стандартная, а вот дамочка… эксклюзивная. И когда она пригнулась, то естественным образом показала то, от чего весьма непросто отвести глаза…

Я смотрел в монитор. Изо всех сил смотрел в монитор, в зелёные буквы, но всё равно боковым зрением зацепил то, чего не надо было.

В её декольте между двумя внушительным холмами… как бы это сказать… не проглядывалось дно. Там, где у людей кожа и рёбра, у неё уходила вглубь темнота, и в темноте что-то мерцало, далёкое, как звёзды над трассой или отблески костра за километр.

Я моргнул и уткнулся в клавиатуру.

— Мальчик мой, — протёк сквозь платок медовый голос. — Как ты побледнел. Тебе совершенно не идёт этот цвет, ты в нём похож на позавчерашнюю сметану.

Каблуки простучали по линолеуму. Пахнуло сандалом, инжиром и тем самым терпким запахом, которым пахло от тех десяти тысяч баксов…

Духи «Старая Кровь», которые по словам Леры любят аристократы Изнанки.

— Надеюсь, я не прервала вашу… инвентаризацию? — перстни на перчатке блеснули, камень в каждом был размером с перепелиное яйцо. — У вас, кажется, Чёрная Пятница? Я пришла потратить немного денег. И, возможно, чужого времени.

Горло у меня решило, что сейчас самый момент. Я согнулся, кашлянул в бумажную салфетку. На белой бумажной поверхности растеклось несколько красных пятен.

Салфетка отправилась в мусорку, а я поправил бейджик и машинально одернул воротник повыше. Кожа на шее горела так, словно к ней приложили утюг, а пальцы, готов спорить, оставят синяки, которые придется замазывать тоналкой.

— Да-да, сегодня скидка пятьдесят процентов на весь ассортимент. Пакет нужен?

Смех у неё оказался низкий, грудной, и от него тихо зазвенели бутылки на полке с пивом.

— Ох, котёнок. Тебя только что чуть не вывернули из шкурки, а ты про пакет. За это я тебя и застолбила.

Слово «застолбила» мне не понравилось, но выяснять я не стал. Кассир не выясняет, кассир пробивает.

— Дождь сегодня совершенно неприличный, — продолжила она, разворачиваясь к залу. — А мой список, мальчик… Довольно длинный.

— Присаживайтесь, вот стул, кофе сейчас… — я кивнул, поворачиваясь к кофейному аппарату.

Она посмотрела на пластиковый стул. Взгляд был такой, каким смотрят на дохлого голубя в тарелке.

— Милый, нет.

— Он выдержит, честно. Он и не таких…

— Дело не в моём весе, я вешу как перышко. — Фиолетовые глаза сузились, и последняя фраза застряла в моём горле. — Дело в том, что на этом пластике только что сидел тот, кто питается пеплом мёртвых солнц. У меня от таких вибраций пойдёт сыпь по бёдрам, а мои бёдра застрахованы дороже этого района. Сообрази что-нибудь для дамы.

Мозг кладовщика включился раньше, чем мозг успел испугаться.

На складе, у самой сетки подъёмника, стояли два деревянных ящика из-под коньяка. Крепкие, с латунными уголками. Я притащил их в зал за один заход, поставил друг на друга и проверил ногой на шаткость.

Сверху нужно было что-то положить. Единственное новое и мягкое, что нашлось под прилавком, лежало в заводском пакете: флисовая толстовка с логотипом, мерч Магазина, присланный Директором к зимним сменам. Для меня, между прочим.

Жаба внутри взвыла, но я разорвал пакет и расстелил флис на ящике.

Она села. Медленно, расправляя складки, как садятся на трон, а не на тару из-под спиртного. Юбка накрыла ящики целиком и, кажется, ещё чуть-чуть пола вокруг.

— Какая прелесть, — сказала она, оглаживая перчаткой флис. — Жертвоприношение комфортом. Ты умеешь ухаживать, мальчик. Редкое качество в вашем веке.

— Это входит в услугу, — соврал я и пошёл за кофе.

Обычный эспрессо ей нельзя, это я чуял спинным мозгом. Обычным её только оскорбишь, а оскорблённая женщина с бездонным декольте мне на смене не нужна.

Двойной из автомата, стаканчик, крышка. Потом я нагнулся к Нижнему ящику, набрал код и в синеватом свете нашёл пузырёк. Этикетка гласила: «Сироп из слёз нераскаявшихся. Дозировать каплями. Не для сладкоежек».

Одна капля упала в чёрную гладь и не растворилась, а ушла на дно тонкой ниткой, как чернила в стакан.

Стаканчик она приняла двумя пальцами, отогнула край платка ровно настолько, чтобы пронести к нему край, и сделала глоток. Что там под платком, я не увидел. Не смотрел, честно.

По картону от её пальцев побежала золотая вязь. Тонкая, витая, будто кто-то невидимый чеканил узор прямо по стаканчику. За пару секунд дешёвый картон превратился во что-то, что нельзя продавать за пятьдесят рублей.

Я отвёл взгляд. За эту ночь я уже насмотрелся на странности, лимит был исчерпан.

— Горько, — оценила она. — Правильная горечь. Ты добавил чужое сожаление, мальчик. Хороший вкус.

— Одна капля. По инструкции.

— Инструкция. — Она произнесла это слово с нежностью. — Как я скучала по мужчинам, которые читают инструкции.

Пока она пила, я пошёл проверять личный состав.

Котя сидел уже у своей коробки и вылизывал лапу. Вылизывал так старательно, будто в этой лапе была вся суть бытия. На меня он поднял глаза, посмотрел с лёгким укором, мол, где сосиски, начальник, и вернулся к лапе.

Замечательная психика у моего зама. Позавидовать можно.

Банка на стеллаже стояла тихо. Я развернул её лицом к себе и постучал ногтем по стеклу.

— Толян. Живой?

Рассол колыхнулся. Глаза открылись не сразу, с трудом, как у человека, которого разбудили посреди второй бутылки.

— Денчик… — Голос булькнул глухо, без обычной бодрости. — Чё было? Я моргнул, а тут ты, и рожа такая, будто тебя за жабры… Ты кофе пил? Морда красная.

— Ты чего вырубился? Ты же обычно всем подряд кадык обещаешь вырвать. А тут молчал как рыба.

Толик задумался. Брови сдвинулись, укроп проплыл мимо носа, и он даже не попытался его цапнуть.

— Не знаю, братуха. — Он сказал это почти без бравады, и это меня насторожило больше всего. — Как будто кто-то внутри свет выключил. Знаешь, как в подъезде выключатель хлопнет, и ты стоишь в темноте и не помнишь, куда шёл. Вот так. А потом обратно включили.

Хм… так он что, не притворялся? Его реально вырубило?

— И всё?

— И всё. — Он поморгал. — Только холодно было. Хотя мне тут вообще не бывает холодно, рассол же.

Я вернул банку на место. Лицом в зал, на этот раз. Пусть смотрит, вдруг что заметит раньше меня.

С улицы донёсся звук.

Не шаги, а скрип и дребезг, ритмичный, как у тележки в супермаркете, у которой одно колесо живёт своей жизнью. Я подошёл к двери и выглянул под козырёк.

По Веретейскому тупику, сквозь красную морось, катилась складская рохля. Обычная такая, синяя, с ржавыми вилами, каких на любом складе штук пять. Толкал её человек в ливрее.

Ливрея была тёмно-зелёная, с золотым галуном и двумя рядами пуговиц, безупречная, из какого-то века, где ещё носили такое всерьёз. Только вся мокрая, и капли на ней не впитывались, а лежали поверх сукна, круглые и красные, как бисер.

Лицо у него отсутствовало. То есть черты были на месте, нос, губы, брови, но всё это ничего не выражало, а глаза походили на стеклянные шарики, какие вставляют плюшевым зайцам.

Рук у него не было. Точнее, не было кистей. Предплечья, обтянутые манжетами, уходили в ржавое железо ручек рохли гладко, без шва и края, где плоть кончается и начинается металл. Просто рука становилась тележкой, и всё.

Он докатил рохлю до самого порога, упёрся вилами в бетон и замер. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь стену.

— Это со мной, — сказала она из зала, не оборачиваясь. — Не пугайся, мальчик, он не заходит. Ему не положено. И не разговаривает. Ну ты понял, тоже не положено.

— Он… кем работает?

— Тем, чем стал. — Перчатка изящно махнула в его сторону. — Когда-то он очень хотел носить за мной покупки. Я исполнила желание.

Она отставила золотой стаканчик на край ящика и достала из складок платья свиток. Тонкий, как папиросная бумага, желтоватый, он разворачивался и разворачивался, пока конец не лёг ей на колени.

— Список, — сказала она. — Мой и моих сестёр. Нас семь, и каждая добавила от себя. Некоторые сёстры не очень… конкретны. Надо будет проявить смекалку.

Я взял лист. Сплошные клинья и палочки, ровные ряды, будто птица ходила по глине. Никакой кириллицы.

А потом я на них посмотрел, и клинья сами полезли в мозг, перестраиваясь в слова. Не глазами читал, а чем-то за глазами, и это что-то заскрипело от нагрузки.

Из носа потекло. Чуть-чуть, тёплой ниткой на верхнюю губу. Я вытер тыльной стороной ладони. Кассирские издержки, бывает.

Список был дикий.

«Что-то, что хрустит, как кости врагов под колесницей».

«Запах утра, в которое не хочется просыпаться».

«Мерзкая сладость, скрывающая яд».

«Ну не знаю… Такого вот хочу и вот такого, ну ты понял. И чтобы с запахом клубнички. Подбери на своё усмотрение, у меня нет времени».

«Соль из-под порога. Восемь мер».

«Серебряные иглы. Много».