Листы с правилами я держал так, чтобы гость их видел. Пусть понимает, что тут не самодеятельность, а регламент, и спорить он будет не со мной, а с бумагой.

— Войти можно, — сказал я. — Но сначала проверка. Стандартная, пара минут.

Гость наклонил голову, и складки на шее мягко перетекли с левой стороны на правую, как вода в пакете.

— О, прямо как у нас, — протянул он с удовольствием. — Но знаешь, у нас дома законы совсем иные. Скажи честно: если я войду, мне придётся играть по вашим бумажкам?

Я мысленно вздохнул. Впереди ещё большая часть смены, и тратить время на сравнительное правоведение не хотелось.

— Уважаемый, мне без разницы, какие у вас там законы в Бирюлёве или откуда вы прибыли. На территории Магазина работают наши Правила. Всё, что за порогом, меня не касается, а всё, что внутри, касается очень.

— Ты так переживаешь из-за этих бумажек на стене, — он кивнул на листы с сожалением, как на больного родственника. — Как будто они способны тебя защитить. Не думал, что буквы убьют тебя куда быстрее, чем клиенты?

Он сказал на стене? Откуда он знает, что листы с Правилами появляются именно на стене? Я ж их сейчас в руках держу.

— Эти буквы гарантируют мне пять кусков на баланс за услугу «Ночной приют». Поэтому я их люблю и уважаю. Давайте по протоколу. Встаньте на коврик и вытрите ноги, пожалуйста.

Он посмотрел на меня, не мигая. Долго, секунд пять, что для человека многовато, а для него, судя по всему, в самый раз.

Потом медленно поднял ногу.

Колено согнулось не туда. Не сильно, чуть-чуть, градусов на пятнадцать вбок, как у манекена, которого собирали по инструкции без картинок. Босая ступня с зеленоватыми пальцами опустилась на резиновый коврик у двери и проехала по ворсу вперёд-назад. Раз. Два.

Вторая нога проделала то же самое. Раз, два, и он снова стоял ровно, а колени вернулись на место со звуком отклеивающейся изоленты.

— Ритуалы, — сказал он ласково. — Думаешь, резина и ворс остановят то, что дышит тебе в затылок?

— Резина и ворс остановят грязь, — ответил я и мысленно поставил галочку: два раза каждая, итого четыре движения, но не больше трёх на ногу. Придраться не к чему. — А затылок у меня к стене. Теперь лицо к стеклу, пожалуйста. Лоб покажите.

— Лоб?

— Лоб. Служебная необходимость.

Он приблизил лицо вплотную к армированному стеклу, и я впервые рассмотрел его глаза. Белки были воспалены до сплошной розовой сетки, зрачки крупные, чёрные и очень внимательные. Кожа на скулах натянулась до блеска, как плёнка на стакане с йогуртом.

Он моргнул. Сначала левым глазом. Потом, с отставанием в полсекунды, правым.

— Ну как? — спросил он, не отодвигаясь. — Нравится?

Я честно смотрел. Лоб был гладкий, зеленоватый, без единой морщины, потому что мимика на нём, похоже, не жила в принципе. Выше начинались чёрные лохматые волосы, мокрые от дождя. Никаких шишек. Ни двух, ни одной. Никакого третьего глаза, даже намёка на него, никакой складочки, куда его можно было бы спрятать.

Просто чистый лоб, к которому не прицепишься.

— Спасибо, — сказал я. — Можете отойти.

Он отстранился. Там, где лоб касался стекла, остался жирный мутный след размером с ладонь.

Я ждал, что след исчезнет, как исчезает пятно от дыхания. Не исчез. Пятно медленно поехало вниз по стеклу, густое и тяжёлое, как воск со свечи или слизь улитки, и остановилось, дотянувшись до стального лотка.

Ладно. Запишем в странности. Странности мне сегодня велено игнорировать.

— Минуту, — сказал я. — Сверюсь с системой.

Отойдя от окошка, я первым делом сунул руку в карман жилетки. Октябрятский значок с Ильичом лежал на месте, и я потёр его большим пальцем. Гладкий, тёплый, без налёта.

По идее он должен «ржаветь» на плохое. На гостя он не реагировал никак, лежал себе спокойно, как в музейной витрине.

Дальше Терминал. Я щёлкнул клавишей, и картинка с камеры над входом переключилась в Аномальный режим. Изображение стало зернистым и синеватым, а вокруг фигуры на пороге проступил красный фон. Ровный, плотный, без всплесков.

Стандартный фон для ВИП-клиента. Такой же горел вокруг Мишани два часа назад, такой же горит вокруг любой твари, у которой в кошельке потусторонние деньги. Ничего критичного, никаких мигающих предупреждений, никаких новых строк.

Магазин молчал. По его документам передо мной стоял обычный клиент.

Я поискал глазами Котю. На коробке из-под «Доширака» его не было. Я нашёл его в самом дальнем углу зала, куда обычно не залезает даже пыль.

Зам по безопасности лежал на полу плоско. Совсем плоско, как рыжий коврик, будто из него выпустили весь воздух. Он не шипел, не выгибал спину дугой, не поднимал шерсть на загривке, и это молчание было хуже любого шипения. Обе передние лапы он прижал к морде, закрыв нос.

Вообще-то… Так коты не делают. Обычно.

Я посмотрел на кота. Потом на монитор Терминала, где красный фон горел ровно и скучно, в пределах нормы. Потом снова на кота.

Что-то зудело в голове. Какая-то мысль про это зеленоватое лицо, про складки кожи, про улыбку с запасом зубов. Что-то связанное с играми. С гостями, которые приходят ночью и просятся внутрь. С фальшивками, которых надо отличать по мелким признакам.

Я почти ухватил её. Она была рядом, как слово, которое крутится на языке. Потом она скользнула в сторону и растворилась, оставив после себя только тупую пульсацию в висках и пустоту размером с выбитый зуб.

— Ты ведь даже не помнишь, почему тебе так страшно на меня смотреть, да? — раздалось от окошка.

Я вернулся к стеклу. Гость стоял в той же позе и улыбался также широко.

— Я вижу по глазам, — продолжал он мягко. — Взгляд пустой. Они стёрли тебе память на эту ночь. А ты и рад стараться за пять бумажек.

Я ничего не ответил. Отвечать на такое всё равно что спорить с коллектором о смысле жизни: ты тратишь время, он получает удовольствие.

Вместо этого я стал считать.

Пять тысяч за приют плюс бонус за сложность. И бонус, судя по тому, как ведут себя Котя с Толяном, будет неплохой. Тридцать тысяч штрафа, если откажу правильному гостю, а он явно правильный с точки зрения Правил. Пятьдесят и выше, если пущу неправильного и кто-то умрет. Смерть, если у него шишки или третий глаз, но их нет, я проверил лично, в упор.

По документам он чист. По коврику чист. По лбу чист. Значок не ржавеет, камера показывает норму. Всё, что у меня есть против него, это плоский кот, притворившийся мёртвым Толян и зуд в голове, который я даже сформулировать не могу.

По пунктам этот тип проходит, как хорошо собранный отчёт.

Да и, честно говоря, кто у меня тут не подозрительный? Мишаня с костром в очках вместо глаз? Рейвер Сергунька? Аллочка, о которой лучше не вспоминать. Все ВИП-клиенты выглядят так, будто их собирали пьяные боги в темноте. Этот хотя бы вежливый.

Гость наклонился к окошку вплотную, и кожа на шее собралась гармошкой. Я уже привык и не вздрагивал.

— Слууушай… — протянул он, и голос звучал так, будто внутри него медленно лопались пузыри. — А ты в Магазине… совсем один?

Я замер с ладонью на холодном металле задвижки.

Вот же ему неймётся. Опять эти экзистенциальные вопросы в два часа ночи. Как они все любят нагнать жути перед тем, как купить «Сникерс».

Я оглянулся. Толян лежал на дне банки, не подавая признаков жизни, и даже укроп над ним не колыхался. Котя сливался с плинтусом. Красный дождь стучал по козырьку, и обогреватель под прилавком щёлкал спиралью.

Правила меня ни разу не подвели. Ни в первую ночь, ни с вампиршей, ни с осенним дедом. Если не доверять им, тогда чему?

И самое главное, новое Временное Правило номер два.

Если Гость привык играть по другим Правилам, игнорируй странности и действуй по регламенту, как обычно.

Кажется, тот самый случай.

— Ну… — я раздражённо выдохнул. — Со мной ещё кот в состоянии стресса и голова в банке с криминальным прошлым. Так что технически да. Один я. Совсем один.

— Совсем один, — повторил он с нежностью, будто пробовал слова на вкус, и вкус ему понравился. — Тогда я зайду.

Он с хрустом костей выпрямился.

— Да заходи, заходи, — вздохнул я и потянул задвижку.

Металл лязгнул. Стальная дверь, которую я в двадцать три ноль-ноль закрывал на все засовы, подалась наружу, и в зал вместе с тёплым красным дождём вошёл запах. Не тухлый, не сладкий, скорее никакой, как воздух из пакета, который долго лежал закрытым.

Гость переступил порог босыми ногами. На линолеуме за ним остался влажный след, и след этот, я заметил краем глаза, тоже не спешил высыхать.

Свет потолочных ламп упал на его голову под новым углом. Что-то в силуэте меня царапнуло, какая-то тень легла не туда, но он уже двигался дальше, и тень уехала вместе с ним.

Дверь я закрыл и задвинул засов. Привычка сильнее логики: снаружи ночь, внутри клиент, между ними должна быть сталь.

Он огляделся. Медленно, с удовольствием, как турист в музее, где ему всё нравится заранее. Взгляд поплыл по стеллажу с лапшой, задержался на чипсах, погладил ряд банок с тушёнкой и вернулся к холодильнику с пивом.

— Хорошо живёте, — сказал он. — Богато. Прямо как мы, пока Солнце с ума не сошло.

Я молча смотрел на него. Ага, богато. Три сорта «Доширака», уценённые пряники и обогреватель с обгоревшей спиралью. Если у них это считается «богато», то мне их искренне жаль.

— Присаживайтесь, — я кивнул на пластиковый стул у кофейного аппарата, который недавно поставил там для бабулек с больными ногами. — Кофе будете?

— Буду. — Улыбка растянулась до секретных запасов зубов. — Почернее. И без сахара.

— Как скажете.

Сварю ему такое кофе, которое даже таксисты берут исключительно ради бодрости через страдание. Я нажал кнопку «Эспрессо двойной», и машина задумалась, зашипела и начала плеваться в стаканчик.

Пока она работала, я оглянулся на зал.

Толян лежал на дне банки без движения. Укроп висел над ним, как поминальная веточка. Котю я нашёл на том же месте, в углу подсобки, плоского, с лапами на носу, и он даже глаз не открыл, когда я на него посмотрел. Заместитель по безопасности объявил себя ковриком и с этой должности пока не увольнялся.

Кофе лился медленно. Я отошёл к кассе и снова нажал клавишу.

Камера в углу зала переключилась в Аномальный режим. Гость сидел на стуле ровно, как школьник на линейке, и вокруг него горел стандартный красный фон ВИП-клиента. Норма. Такой же изнаночно-стандартный, как у всех.

Только я всмотрелся, и понял, что этот парень от других отличается.

Вот например Мишаня весь светился изнутри, красное пёрло из груди и очков, и расползалось наружу, как пятно от чая. У этого свет обтекал человеческий контур по краю и внутрь не заходил. Там, где на камере должно было светиться тело, зияла ровная чернота, и синие зёрна на экране рядом с ней тускнели, будто их туда затягивало.

Дырка в форме человека, обёрнутая в красное для приличия.

Такое я видел впервые. Терминал молчал. Ни строки, ни предупреждения, ни красного экрана. Ящик смотрел на чёрную дыру у себя в зале и считал, что всё в порядке.

Аппарат гуднул. Кофе готов.

Я взял стаканчик через салфетку, потому что картон был нереально горячий, и понёс гостю.

— Осторожно, очень горячий, — предупредил я. — Аппарат кипятит на совесть, кожу снять может.

— Кожу, — повторил он и взял стаканчик голой рукой, всей ладонью, крепко.

Картон промялся под пальцами, повалил пар. Гостю было плевать. Ни дрожи, ни красноты на пальцах, даже не попытался переложить в другую руку.

Я с содроганием отметил, что все ногти на руке у него были содраны до мяса. А пальцы испачканы в чем-то черном. Кажется, земле, в полумраке зала сложно было сказать наверняка.

Он поднёс кофе к губам и щедро хлебнул, кипяток, дуть не стал, половину стакана всадил одним движением.

Глотка я не услышал. Вместо него из горла пошло тихое шипение, будто воду плеснули на угли. Или, наоборот, на что-то настолько холодное, что кипяток на нём испаряется от стыда.

Почернее и без сахара. Ну логично. Если внутри у тебя чёрная дыра, от рафа с карамельным сиропом она вряд ли слипнется.

Через пару секунд из него пошёл пар. Тоненькие струйки просачивались через кожу на шее и на лбу, из микроскопических пор, и кожа под ними вздувалась мелкими пузырями, как молоко перед закипанием. Пузыри опадали, пар рассеивался, и лицо снова становилось гладким.

Я вернулся за прилавок, взял тряпку и стал протирать ДСП, чтобы руки были заняты, а глаза смотрели куда угодно, кроме этого стаканчика.

— Как вам Чернопрудово? — спросил я самым светским тоном, на который был способен в два ночи. — Освоились? Может, познакомились уже с кем-нибудь?

— Познакомился, — согласился он. — Ненадолго.

Пар над его лбом дрогнул. Уточнять я не стал.

— Тихое у вас местечко, — продолжил гость, поворачивая стакан в пальцах. — Я таких много видел. Они все тихие, пока не начнётся.

— У нас говорят, район к Изнанке близко, вот и лезет всякое.

Он моргнул, снова по очереди, левый, потом правый.

— Изнанка? — Слово он покатал во рту, как леденец. — А-а-а, понял. Вы это так называете. Ну пусть будет Изнанка, почему бы и нет. Милое имя. Домашнее.

— А у вас как называют?

— Никак. У нас с ней просто живут. Как с зубной болью.

Я протёр один и тот же квадрат прилавка третий раз и решил проверить ещё одну вещь. У любого района есть авторитеты, и по тому, как гость реагирует на имена, обычно понятно, откуда он.

— Да, у нас спокойно, — сказал я небрежно. — Если под горячую руку Профессору не попасть, конечно. Или Расколотой Госпоже.

Гость замер. Стаканчик застыл в миллиметре от губ.

А потом он засмеялся. Смех был сухой, шелестящий, как ветер в куче листвы у гаражей.

И в нём как будто бы не было звуков дыхания.

— Профессор… — протянул он. — Госпожа…

Голова его медленно повернулась ко мне. Правый глаз смотрел прямо в лицо. Левый съехал к переносице и с интересом изучал остатки кофе на дне.

— Не думаешь же ты, что они здесь… ну… главные какие-то?

— Я хз, если честно, — признался я. — Я тут кассир, а не политолог. Кто платит, тот и главный.

— А чем они от остальных отличаются? — Он поставил стаканчик на колено, и картон под ним чуть прогнулся от жара. — Такие же люди. Просто Изнанка их слегка пощекотала, а они уже решили, что она им служит. Бизнес выстраивают, за власть грызутся, титулы себе придумывают. За прошлое цепляются. Хе-хе.

Смех снова прошелестел и затих.

— Думают, раз научились откусывать головы и ходить сквозь стены, то стали богами. А для Изнанки нет разницы между двумя букашками, и они это скоро поймут, — он сделал короткую паузу и посмотрел на стаканчик кофе. — Интересно будет посмотреть, как у вас тут всё закрутится, когда начнётся.

— Что начнётся? — насторожился я.

— То же, что и у нас. Солнце все короны из фольги расплавит.

Я отложил тряпку. Кофейная машина тихо щёлкала, остывая.

— Э-э-э… Солнце с ума сойдёт? — вспомнил его прошлую фразу.

— Не знаю. — Он пожал плечами, и суставы отозвались резиновым скрипом. — У вас может быть по-другому. Но я чувствую вкус в воздухе. Такой же, как дома, перед началом. Так что недолго осталось.

Он отпил ещё, и шипение повторилось.

— Живут все одинаково, — сказал он. — А гниют по-разному. Как именно сгниёт ваш мир, вот это самое интересное. Согласен?

— Не согласен, — сказал я. — Мне тут ещё диплом через пару лет защищать.

Он посмотрел на меня с сочувствием, как на человека, который в горящем доме спрашивает, где выключить утюг.

Я бы с удовольствием закончил разговор на этом месте, но любопытство у меня работает даже в убыток. К тому же ни один клиент ещё не рассказывал мне про конец света из первых рук.

— А что не так с вашим Солнцем? — спросил я. — Взорвалось?

Прозвучало так, будто мой текущий клиент прибыл из… нет, даже думать об этом не хочу.

Гость вздохнул. Грудь у него при этом опустилась, а кожа на шее собралась гармошкой и тяжело осела на ключицы.

— О, если бы. Смерть звезды естественна. Погасла, схлопнулась, стало холодно и темно, всё честно. — Он покачал головой. — Наше открыло глаза. И начало петь. Мы ушли в темноту, чтобы не слышать. Не помогло.

— Ушли в темноту, чтобы не слышать, — повторил я. — А те, кто остался и услышал… умерли?

Он усмехнулся, и зрачки его сузились до чёрных точек, как у кота на солнце.

— Смерть милосердна. Те, кто остался на свету, стали частью хора.

— Частью чего?

— Хора, Денис.

Имя он прочитал с бейджика, конечно, я был в этом уверен. Но почему-то произнёс его так, будто знал давно и уже привык.

— Песня Смерти прекрасна. В этом весь ужас. Ты хочешь ей подпевать. Даже когда голосовые связки рвутся в клочья, ты не можешь остановиться, потому что тебе нравится. — Он посмотрел в стаканчик. — Я слышал, как поёт один знакомый, похожий на тебя. Пару недель держался. Потом у него кончилось горло, но он продолжал.

Обогреватель под прилавком щёлкнул. Я вдруг заметил, что стою, вцепившись в кант прилавка так, что пальцы побелели, и медленно разжал руку.

Ладно. Либо этот тип знает чуть больше остальных, либо несёт философский бред, который сам же и придумал по дороге от гаражей. Проверить я не мог. Но раз уж пошла такая лекция, глупо было не задать главный вопрос.

— А что такое Изнанка? — спросил я. — Вообще. Что это?

Он поднял голову и посмотрел на меня почти с нежностью. Улыбка пропала, отчего его лицо стало почти нормальным.

— У вас о ней говорят, будто это соседний район, куда ходит автобус. Съездил, купил, вернулся. — Он покрутил стакан. — Изнанка скорее кислота в желудке. Она переваривает. А ваши Профессор и Госпожа просто паразиты, которые приспособились в этой кислоте жить и решили, что желудок построен для них.

— И как, живут?

— Пока что получается. — Улыбка вернулась вся сразу. — У глистов тоже получается. До первой таблетки.

Он допил кофе. Последний глоток прошипел громче остальных, и пар из пор пошёл гуще, обволакивая лицо на секунду, как маску из кипящего молока. Потом рассеялся.

Гость встал. Колени разогнулись со звуком отклеивающейся изоленты, и он выпрямился во весь рост, на голову выше меня, с потолочной лампой почти у самых волос.

— Мне пора, — сказал он. — Спасибо за кофе. Хороший. Горький, как надо.

Внутри у меня что-то отпустило, как ремень после долгой смены. Пять тысяч в балансе, бонус за сложность, стул целый, гость довольный. Идеальный ночной приют, можно вешать на стену как образец.

— Уже уходите? — спросил я, и получилось, пожалуй, слишком радостно.

— Да. Не люблю задерживаться на одном месте долго. Я… немного заметный.

Он сделал шаг к прилавку. Не к двери, а ко мне.

— Но сперва… — Складки на шее собрались и медленно расправились. — Давай-ка снимем с тебя эту шкуру. Хочу посмотреть, какой ты на самом деле.

Он поставил пустой стаканчик на прилавок ровно посередине, как ставят фишку на стол.

— Сам застёжку расстегнёшь или мне помочь?

Движения я не заметил. Между «сам расстегнёшь» и его пальцами на моём горле не уместилось ни одной мысли.

Просто стоял гость у прилавка со стаканчиком, а в следующий кадр его рука уже лежала у меня под подбородком, и прилавок между нами куда-то делся. То ли он перегнулся через него, то ли ДСП само отодвинулось из вежливости. Я так и не понял.

Пальцы оказались сухими и горячими, как батарея в январе. И длинными, слишком длинными: они сомкнулись на шее с запасом, будто у него там лишние суставы выдвинулись.

Улыбка при этом никуда не пропала. Он смотрел на меня с тем же добродушным интересом, с каким пять минут назад разглядывал кофейную гущу.

Где-то в углу зала Котя завыл низко и тоскливо, почти по-собачьи. Я такого от него не слышал ни разу.

Воздух кончился быстрее, чем я думал. В кино люди хрипят и брыкаются минуты три, в жизни горло схлопнулось сразу, и в ушах пошёл ровный гул, напоминающий о холодильной витрине.

Но я не зря до этого держал руки под прилавком. Пальцы сжимали черенок швабры. Ту самую, с тряпкой, вымоченной в Белизне ещё вечером.

Замах получился корявым, снизу и сбоку, с расчётом попасть хлоркой в лицо. Хлорка, по моему опыту, не нравится никому.

Он перехватил черенок свободной рукой примерно на середине траектории. Даже не глядя. Просто выставил ладонь, и швабра в неё влетела чётко, как мяч в перчатку вратаря.

Короткий рывок выдернул её из моих рук. Черенок улетел куда-то к стеллажу с лапшой, тряпка шлёпнулась на пачки «Роллтона», и по залу поплыл едкий запах хлорки.

Гость даже не оглянулся. Пальцы на горле не дрогнули ни на миллиметр.

Голова его чуть склонилась к плечу, суставы отозвались резиновым скрипом.

— Обычно Она так и приходит. Ты моргнул, а тебя уже нет. Никто не спрашивает, готов ли ты, доучился ли, закрыл ли смену. Всегда так было. Быстро и внезапно. Я подумал, тебе тоже будет любопытно почувствовать.

Периферийным зрением я видел стеллаж за спиной. Банка с Толяном стояла на своём месте, повёрнутая лицом к стене. Рассол в ней не колыхался.

Толян притворялся огурцом. Ни бульканья, ни «э, братуха». Даже укроп, кажется, замер.

Осуждать не буду. Сам бы притворился.

Рука сама полезла в карман жилетки. Пальцы нашли мультитул, привычный батин подарок. Ноготь нащупал нужную кнопку.

Щелчок лезвия прозвучал громче, чем я ожидал. Гость услышал, но улыбка стала только шире.

Я ткнул. Не глядя, коротко, куда дотянулся, в бок над рёбрами. Так бьют не для того, чтобы убить, а чтобы отпустили.

Лезвие ушло целиком, до самой рукоятки, и это было самое мерзкое. Никакого сопротивления, какое ждёшь от плоти. Словно я воткнул нож в мокрый песок или в ведро с холодным киселём.

Он даже не вздрогнул.

— Вот я был, — сказал Клиент задумчиво. — И вот меня не стало.

Я дёрнул на себя, ткнул ещё раз, повыше, в руку, которая меня держала. Тот же эффект. Сталь вошла в предплечье, как ложка в остывшую манку, и вышла обратно совершенно сухой.

Из дырок ничего не потекло. Плоть просто сомкнулась в месте разреза, будто ил после брошенного камня.

Он даже не посмотрел вниз. Смотрел на меня, чуть склонив голову, словно чего-то ожидая.

Тумблер «Зари» под прилавком, справа, на уровне бедра. До него полметра, и я его не достану, потому что ноги уже не очень стоят на полу. А если бы и достал, толку? Прожектор лупит по фасаду, по улице, по тем, кто снаружи. Внутри зала он ни одной лампы не подсветит. Зато перегорит, и это вычтут из зарплаты. Из моей. Посмертно, наверное.

Мысль пришла тупая и деловая, как всё, что приходит в голову перед концом: интересно, на кого вешают штраф за смерть кассира на рабочем месте. На кассира вряд ли. Хотя с этого Магазина станется.

Гул в ушах сложился в один длинный звук. Стеллажи потемнели по краям, лампы над кассой стали жёлтыми и мутными, как рассол в банке у Толяна.

Сознание начало уплывать…