Я от неожиданности моргнул.

…За стеклом никого больше не было. Красный дождь стучал по козырьку, в лотке лежала одна капля, стёкшая со шляпы, и всё. Ни плаща, ни бороды, ни пожара в очках. Крыльцо, фонарь, синее небо и мокрый асфальт, на котором даже следов не осталось.

Я ещё раз оглядел улицу через перфорацию. Трамвайные пути пустые. Гаражи пустые. Тишина такая, что слышно, как рассол в банке булькает.

— Толян, ты видел, куда он делся?

— Кто?

— Мишаня твой. С рябиной.

— Да ушёл, наверное. Он такой, покурит и уйдёт. Ты ему зажигалку дал?

— Дал.

— Ну вот. Че ты паришься.

Я посмотрел на Терминал. Красная строчка про парадокс исчезла, экран снова светился зелёным и показывал время 00:04. Дедовские часы на руке показывали то же самое, и это меня слегка успокоило. Хотя, мне казалось, что прошло чуть больше времени… ну да ладно.

Открыл кассовый ящик, чтобы проверить выручку. Денег за зажигалку там не было.

Не понял…

Рулон чековой ленты лежал так, будто с полуночи я не пробил ни одной позиции. Я даже пощупал зажигалки на полке. Все на месте, считая ту, которую я точно положил в лоток пять минут назад.

— Толя, я продавал зажигалку?

— Продавал. Я видел.

— А она на полке.

— Значит, вернул. Мишаня честный.

По козырьку снова застучали капли, гуще. Запахло палёными листьями.

Из-за угла гаражей, со стороны путей, вышел человек в плаще и шляпе. Тот же рост, та же походка, те же красные нити с полей. Он шёл к окошку, как в первый раз, не спеша, прижимая к груди пачку фотографий.

Дошёл. Наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота. Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры сами себя не разожгут.

Слово в слово. Та же интонация, та же трещина в голосе на слове «пустота».

Первое, что делает грузчик, когда видит проблему, это берёт в руки то, что тяжелее. Я нагнулся и достал из-под прилавка швабру.

— Уважаемый. Календарей нет, зажигалок нет, магазин закрыт на инвентаризацию. Идите в переход, там у вас баян.

Он смотрел на меня сквозь стекло. Пожар в очках потрескивал.

— Мне надо перевернуть.

— Переверните где-нибудь ещё. Три месяца назад вся страна перевернула всё что можно и что нельзя. Уже не смешно.

Я стукнул черенком по внутренней стороне двери. Звук вышел глухой и жалкий, как будто я пытался напугать грозу.

Гость исчез. Не ушёл, не шагнул в сторону, а просто перестал быть, и швабра в моих руках сразу показалась глупой палкой.

Дедовские часы показывали 00:04. Терминал тоже показывал 00:04.

Я стоял, смотрел на цифры, и чувствовал, как внутри поднимается тот особенный холодок. Который бывает, когда в накладной не сходится количество мест.

— Толян.

— А?

— Мы застряли.

— Где?

— В четвёртой минуте первого.

Он подумал, посмотрел на укроп.

— Ну и че, нормальная минута. Я в девяносто шестом три дня в понедельнике жил после Нового Года. Просыпался, а всё понедельник и понедельник.

Гость снова вышел из-за гаражей.

На этот раз я его не дослушал. Едва он наклонился к стеклу и открыл рот, я нащупал под прилавком тумблер и надавил.

«Заря» ударила фиолетовым. Сквозь армированное стекло свет показался белым, он залил крыльцо, лоток, шляпу, фотографии. Гость даже не пошатнулся. Стоял в этом свете спокойно, как стоят под душем после долгого дня, и с плаща у него потянулись струйки дыма.

Он тлел. Сначала поля шляпы, потом борода, рябина в ней вспыхнула гроздьями, как гирлянда. Он поднял лицо к прожектору и улыбнулся своей грустной улыбкой.

— Тепло, — сказал он. — Спасибо, брат. Хоть кто-то разжёг.

Плащ осыпался пеплом. Пепел лёг на крыльцо ровной горкой, дождь смешал его с красным в грязь, и фотографии, которые он прижимал к груди, упали в эту грязь и остались лежать сверху, целые.

Я убрал палец с тумблера ровно на третьей секунде. Сердце стучало, лампа над окошком остывала с тонким звоном.

Раздался бумажный звук перелистываемой страницы. Крыльцо стало чистым, пепел исчез, фотографии тоже. Из-за гаражей вышел человек в плаще.

Дедовские часы и терминал показывали 00:04.

— Ладно, — сказал я вслух. — Не бить. Не жечь. Понял.

На четвёртый раз я решил молчать. Сел на табурет за прилавком, взял конспект по логистике и сделал вид, что в ларьке нет ни окошка, ни гостя, ни красного дождя. Обычный вечер, обычный кассир, обычный сопромат.

Мишаня стоял. Просто стоял у окошка, наклонив голову, и ждал, а дождь стекал с его шляпы в лоток. Через полчаса лоток наполнился до краёв и капли стали переливаться на бетон.

В зале становилось жарко. Сначала я решил, что это обогреватель, и выключил его. Потом пощупал стену, и стена оказалась тёплой, как батарея в ноябре. Телефон показывал за окном плюс тридцать один.

Пакеты с чипсами на стеллаже вздулись первыми. Они надувались медленно, как подушки безопасности в замедленной съёмке, и один лопнул с хлопком, разбросав паприку по плитке. Котя подпрыгнул, шикнул на чипсы и залёг под прилавок, вытянувшись на кафеле, где ещё оставалось хоть немного прохлады.

Хлеб пожелтел. Я смотрел на батоны в упаковке и видел, как корка идёт трещинами, как желтеет, сохнет, сворачивается по краям. И вот уже на полке вместо хлеба лежат сухие листья, кленовые, с прожилками, а пакет висит на них пустым мешком.

В холодильнике за стеклом что-то щёлкнуло. Потом ещё раз, и я понял, что это крышки на бутылках с пивом отскакивают от давления. Пиво кипело. Мелкими пузырями, как чайник перед свистком.

Воздух пошёл дымом. Не от чипсов и не от холодильника, а тем самым дымом от палёной листвы, который до этого тянуло только через вентиляцию. Теперь он был везде, я закашлялся и полез под прилавок за тряпкой, чтобы дышать через неё.

Тень моя, между прочим, кашлять не стала. Голову держала ровно. Принципиальная моя.

Из банки на прилавке донесся хрип. Я поднял голову и увидел, что рассол пожелтел, стал цвета дешёвого коньяка из ларька у вокзала, а Толик в этом рассоле закатил глаза и медленно, с чувством, тянул что-то про северный ветер, этап и колючую проволоку. Пел он мимо нот, но с душой, а голос из банки шёл гулкий, будто из подземного перехода.

— Толя. Толян, ты чего?

— … по тундре, по железной дороге… — ответил Толик и не открыл глаз.

Я задыхался. Дым стоял до потолка, лопнул второй пакет, в холодильнике брызнуло стекло. Гость за окном стоял неподвижно, и в его очках рябины горели уже так ярко, что армированное стекло над лотком начинало плыть по краям, как леденец на солнце.

Я врубил Зарю, сжигая Мишу дотла…

Шелест бумаги…

Дым исчез. Чипсы лежали ровно. Хлеб был хлебом. Рассол в банке пришёл в норму, и Толик хлопал глазами и спрашивал, чего я на него так пялюсь. За гаражами появился человек в плаще.

Дедовские часы показывали 00:04.

На экране, под временем, где раньше стояла дата, что-то мигнуло. 03.09.2026. Потом строчка дёрнулась и стала 03.09.1993. Потом год исчез вовсе, и вместо него встал лежащий на боку знак бесконечности, который на зелёном экране смотрелся как очень усталая восьмёрка.

Я сел на табурет и заставил себя думать.

Так… Временные Правила висят на стене. Два пункта. Скидка и календари. Про второе сентября там ни слова, никто не запрещал произносить эту дату, и значит, это не нарушение, за которое Магазин карает. Это просто ошибка обслуживания. А ошибки обслуживания… ну, исправляются обслуживанием.

Так. Что мы знаем о клиенте.

Клиент застрял. Он приходит, просит перевернуть календарь, потому что ему нужно, чтобы день кончился, а день не кончается. Каждый раз, когда я делаю что-то не то, страница перелистывается, и мы снова в четвёртой минуте. Каждый раз, когда он получает календарь, судя по всему, происходит то же самое. Он переворачивает лист, а под ним снова третье. Снова пустота.

Внутри у меня жаба-бухгалтер уже не квакала, а верещала, потому что она успела посчитать хлебный отдел, пивной холодильник и чипсы по закупке и получила цифру, которую даже пятнадцать процентов с VIP-клиента не покроют.

Погоди… а что если дать ему прибор учёта времени, который двигает дату вперёд.

Но в котором нечего переворачивать.

Календарь это бумага, бумага листается, листание откатывает. Значит, нужна механика без страниц. Цифры, которые меняются сами, без участия рук. Электроника.

Я нагнулся к нижним полкам прилавка, туда, где лежал неликвид: китайские фонарики без батареек, брелоки с лазером, игрушечные пистолеты, стреляющие присосками. Где-то в этом же слое, я подозревал, когда-то лежала и катана Рейвера, пока он не купил её за триста рублей и не вшил туда Правило.

Рылся я быстро. Гость уже подходил к окошку, жара уже начиналась, стена за спиной уже становилась тёплой.

Пистолет… Мыльные пузыри… Магнитик с Кремлём… Носки с надписью «Лучший папа»…

А, вот… Часы.

Детские, розовые, кислотного цвета, с ремешком на липучке и собачкой на корпусе, собачка улыбалась и держала в зубах косточку. Табло электронное, серое, крохотное. На ценнике стояло сто двадцать рублей, и я помнил, что ни один ребёнок в этом районе на них не посмотрел за всё время моей работы.

Табло показывало 00:00. Кнопки залипли, я нажал первую и ничего не произошло.

Гость наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул…

— Минуту, уважаемый, — сказал я. — Оформляю.

Чипсы за спиной хрустнули, надуваясь. Я вытащил из кармана мультитул, откинул самую тонкую отвёртку и надавил ею на кнопку через край корпуса. Часы пискнули. На табло замигала цифра.

Толик в банке затянул: «Еду-у-у-у-у в Магадан…».

Кнопка режима. Год не важен, год у него и так сломан. Месяц: девять. День. Нажал раз, два, три. Табло упрямо показывало 01, потом 02, потом 03, и на третьей цифре я почти вздрогнул, будто она могла укусить.

Четыре.

04.09. Собачка улыбалась. Из холодильника донёсся первый щелчок отлетевшей крышки.

Я снял с полки зажигалку «Крикет», зелёную, самую дешёвую, положил в лоток вместе с часами и вытолкнул наружу. Стекло над лотком уже пошло волной по краям.

— Вот, уважаемый. Электронный учёт времени. Инновации. Здесь ничего переворачивать не надо, цифры сами меняются. А зажигалка костры разжечь.

Он опустил взгляд в лоток.

Розовые часики лежали на стальном дне рядом с зажигалкой и выглядели там как воробей на танковой броне. Он взял их. Огромная рука, длинные пальцы в саже, и в них эта собачка с косточкой. Повертел. Нашёл кнопку.

Часы пискнули. Тоненько, восьмибитно, как приставка из девяностых, когда персонаж подбирает монетку.

На табло горело 04.09.

Он смотрел на цифры долго. Я успел досчитать до одиннадцати. Потом плечи под плащом опустились, борода дрогнула, и он выдохнул так, как выдыхают люди, которые несли мешок с цементом пять этажей и наконец поставили.

Улыбнулся. Улыбка получилась другая, не грустная, а просто человеческая.

Пламя в очках опало. Деревья в стёклах догорели до углей, угли потемнели, и через несколько секунд в линзах отражался обычный фонарь. Ягоды в бороде перестали сочиться красным, обычная рябина, спелая, какую птицы клюют в октябре.

Стена за моей спиной остыла. В холодильнике пиво перестало кипеть.

Он сунул руку в карман плаща и высыпал в лоток горсть листьев. Сухих, жёлтых, кленовых, они зашуршали по стали, и я уже открыл рот, чтобы напомнить про рубли, но листья на моих глазах начали блёкнуть. Прожилки на них выпрямились в ровные линии, по краям проступила рамка, посередине встали цифры и водяные знаки, и в лотке лежали купюры. Хрусткие, новые, образца девяносто третьего года, с орлом и башнями.

— И ещё, — сказал он. — Из Нижнего ящика. Папиросы.

Я нагнулся, набрал код. В синей подсветке среди бутылок стояла пачка «Беломорканала». Почти обычная: серая, с картой канала на лицевой стороне. Только канал на карте был нарисован красным, и, если присмотреться, вода в нём двигалась. Внизу, где положено писать предупреждение, стояло: «Минздрав предупреждал». В прошедшем времени.

Пачка пахла палёной листвой. Я положил её в лоток.

— Двадцать тысяч. Со скидкой десять.

В лоток лёг ещё один пласт листьев, толще прежнего. Они посерели, побелели, стали купюрами. Он забрал папиросы, зажигалку, застегнул розовые часики на запястье поверх рукава плаща, и там они смотрелись так же дико, как и всё остальное.

— Сдачу оставь себе, брат.

Он повернулся и пошёл к путям. От асфальта поднимался туман, обычный белый туман, и плащ вошёл в него, растворился, шляпа мелькнула последней и пропала. Красный дождь кончился. С козырька капала обычная вода.

Термометр в телефоне пошёл вниз. Из щелей потянуло сыростью и декабрём.

Терминал пискнул. Экран мигнул, дата на нём стала нормальной, 2026, никакой бесконечности, а под ней бежала строчка:

[ТОВАР ОПЛАЧЕН. ПРОВЕДЕНА КОНВЕРТАЦИЯ ВАЛЮТЫ 1993 → 2026 г.]

Дедовские часы и терминал показывали 00:21. Ура-а-а-а-а…

Я выпрямился и оглядел зал.

Чипсы лежали ровно. Холодильник гудел, пиво стояло целое, ни одной отлетевшей крышки. Магазин вернул себя в порядок, как возвращает всё, что произошло внутри петли.

Кроме хлеба.

Половина хлебного отдела осталась листьями. Батоны, буханки, две пачки лаваша лежали на полках сухими жёлтыми кучками, а из-под них шуршали пустые пакеты. Часть листьев осыпалась на пол и разлетелась по плитке до самой кассы.

Ладно. Оформим как списание по истечении срока годности. Хлеб, если подумать, и есть листья, только не сразу, а через неделю-другую. Магазин просто ускорил процесс.

И надо написать Директору, чтобы заказал побольше дешёвой китайской электроники. Часы, будильники, калькуляторы. На Изнанке, судя по всему, жёсткий дефицит гаджетов, а маржа на розовой собачке вышла такая, что жаба внутри перестала верещать и теперь стояла молча, тяжело дыша.

Банка на прилавке звякнула. Толик тряс головой, вернее, трясся всей банкой, и рассол вокруг него снова был прозрачный.

— Ох, Денчик… че-то меня разморило. Приснилось, будто я в Магадане, и мы с пацанами едем куда-то на поезде, и все поём. А че так башка трещит?

— Ты полтора часа шансон пел.

— Врёшь. Я не такой…

— Толя, ты пел про тундру. С душой.

Он подумал, посмотрел на пол.

— А листья откуда? Осень же вроде прошла?

— Прошла. Просто у нас была допродажа. Клиент взял хлебный отдел в виде осени, расплатился девяносто третьим годом, все довольны.

Котя вылез из-под прилавка, встряхнулся, подошёл к листьям и с интересом закопался в них передними лапами. Зам по безопасности в декабрьской листве смотрелся как рыжий бонус к сезону.

Я взял швабру, ту самую, которой полчаса назад пытался прогнать пожар, и начал сметать листья в кучу у стеллажа. Они шуршали, сворачивались, крошились под щетиной. Я даже подержал один под лампой на всякий случай.

Обычный лист. Клён. Ни рамки, ни водяных знаков, ни орла.

Жаль. Очень жаль.

Терминал пискнул ровно в тот момент, когда я домывал лоток после Мишани. От его денег на стали остались грязные пятна, и отмывались они только «Белизной».

Экран мигнул зелёным и выкатил строку крупными буквами:

[УСЛУГА «НОЧНОЙ ПРИЮТ» АКТИВИРОВАНА. ОЗНАКОМЬТЕСЬ С РЕГЛАМЕНТОМ.]

Знакомый текст, но я всё равно прокрутил его от начала до конца. С этим ящиком лучше перестраховаться: он не прощает тех, кто читает по диагонали.

[ПОСТОЯННОЕ ПРАВИЛО: УСЛУГА «НОЧНОЙ ПРИЮТ»]

В случае сложных метеоусловий (например, дождь из воды, пепла или лягушек) или иных проблемных ситуаций Гость имеет право запросить убежище внутри Торгового Зала.

Тариф за предоставление приюта: +5000 ₽ к балансу за каждого Гостя + бонус за сложность и опасность самого Гостя.

Вычет за смерть Гостя на вашей территории: −50 000 ₽.

Вычет за впуск в зал Гостей, неподходящих по Правилу: −10 000 ₽, а также штраф соразмерно опасности Гостя.

За впуск в зал особого Гостя с третьим глазом на лбу: СМЕРТЬ.

Условия: Гостям запрещено заходить за прилавок. Если Гость просится в служебный туалет, сначала проверьте, отражается ли он в зеркале. Если не отражается, в туалет пускать ЗАПРЕЩЕНО.

Пять тысяч за то, чтобы человек постоял у стеллажа с «Дошираком» и не намок. Плюс бонус за опасность. Отличный бизнес, если не считать мелкой сноски про смерть.

Ниже экран моргнул ещё раз и добавил свежий блок.

[ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА НА ЧЁРНУЮ ПЯТНИЦУ]

Сегодня ждём ВИП-клиентов издалека.

1. Если Гость перед входом вытирает ноги о коврик больше трёх раз, он стирает твою душу из реальности. Внутрь не пускать (вычет за пропажу или смерть обычного клиента вместе с товаром: 50 000 ₽).

2. Если Гость привык играть по другим Правилам, игнорируй странности и действуй по регламенту, как обычно.

3. Если услуга «Ночной Приют» будет предоставлена Гостю с двумя чёрными шишками на голове надо лбом: СМЕРТЬ.

4. До конца Чёрной Пятницы кассир будет временно лишён части памяти. После окончания Чёрной Пятницы воспоминания вернутся.

5. Если о Ночном Приюте попросит Гость, подходящий по Правилам, но ему будет отказано, с кассира будет удержан штраф 30 000 ₽.

Я перечитал список дважды и потянулся за пачками «Явы». Когда думаю, руки сами раскладывают сигареты по линейке, иначе мысли разбегаются.

С первым пунктом всё понятно, коврик я уже проходил. Один рейвер уже потоптался на нём как заведённый, и я до сих пор помню, каким пустым стал воздух на третьем шорохе подошв. Тогда обошлось, Сергунька просто пошутил, но повторять не хотелось.

А вот второе мне не понравилось. «Гость привык играть по другим Правилам». Какие другие? Чьи? Магазин пишет с заглавной буквы только то, что считает системой, а не бытовыми приколами. Значит, где-то есть другая система, и её клиенты сегодня зайдут ко мне на огонёк.

«Игнорируй странности». Спасибо, ящик, а то я обычно на странности сильно отвлекаюсь.

Третье правило новое, но честное: две чёрные шишки на башке, и до свидания, гуляйте под дождём. Тут даже думать не о чём.

Четвёртое я прочитал аж три раза и покрутил в пальцах ручку-мультитул.

Лишён части памяти. Ладно, допустим. Но какой части? Я пробежался по своей жизни, как по инвентарной ведомости: общага, долг, кот, Директор, Мишаня, склад с Толяном. Всё на месте. Или не всё, а я просто не вижу пустых ячеек, потому что не помню, что в них лежало.

Ощущение получилось противное, будто языком ищешь выбитый зуб, а десна на месте, гладкая, и вроде ничего не болит. Только язык всё равно туда лезет.

— Слыш, Денчик, ты чего залип? — сипло булькнуло за спиной. — Опять меня к стенке развернул, я так и знал. Разверни, я хочу видеть, как тебя грабят.

Я повернул банку лицом к себе. Толян уставился на меня глазами навыкате и попытался поймать укроп языком. Укроп ушёл в сторону.

— Толя, скажи честно. У тебя бывает ощущение, что ты что-то забыл?

— Каждое утро так живу, братуха, — гордо ответила голова. — Проснулся, башка трещит, а чё было, не помню. Это и есть нормальная мужская жизнь. Ты вот зря заморачиваешься.

— У тебя башка трещит, потому что она в рассоле стоит.

— Не рассол, а среда обитания. И ты обещал пивка капнуть, кстати. Тоже забыл? Вот у кого память дырявая.

Котя сидел на своей коробке из-под «Доширака» и смотрел на нас обоих с таким выражением, будто заместитель директора уже написал докладную на двух сотрудников и просто ждёт понедельника. Хвост дёргался редко и осуждающе.

Пятый пункт я перечитал последним, и вот он меня по-настоящему задел.

Тридцать тысяч за отказ. То есть если придёт кто-то нормальный, а я его отправлю гулять по перестраховке, магазин срежет с меня круглую сумму. А если пущу неправильного… вообще закроет вопрос радикально.

Мерзость. Никакого простого решения «всех гнать». Теперь каждого придётся разбирать по винтикам: лоб, коврик, зеркало, ноги, да хоть зубы посчитать.

— Значит, так, — сказал я вслух. — Работаем по чек-листу. Смотрю на лоб: третьего глаза нет, шишек нет. Смотрю на коврик: три раза максимум каждое копыто. Просится в туалет, ведём к зеркалу. И никого за прилавок.

— Э, а я? — обиделась банка. — Я за прилавком.

— Ты инвентарь. Тебя не касается.

— Я лицо магазина, вообще-то. Или даже голова!

Котя чихнул. Я решил считать это резолюцией.

Красный дождь за рольставнями шёл, не переставая, тихий и тёплый, как из душа с плохим напором. Через перфорацию в металле я видел кусок Веретейского тупика: мокрый асфальт, лужи цвета разбавленного борща, чёрная стена гаражей и синее небо в вышине. Декабрь, а от земли парит.

Шло время, но клиенты почему-то не спешили, хотя казалось бы распродажа. Я успел добить конспект по логистике, дважды долить Толяну в рассол «пивка» (на самом деле квас из бутылки, он разницы не чуял), и уже подумывал о пятнадцати минутах законного сна.

Часы деда показывали начало второго, когда Котя сел.

Просто сел, без шипения, но так прямо, будто в него вставили линейку. Уши развернулись к двери. Я провел рукой ему по загривку и глянул в перфорацию.

По тупику со стороны промзоны шёл человек.

Высокий, худой и голый по пояс. Чёрные штаны, мокрые до колена. Ботинок не было, он шёл босиком по луже цвета борща. И ему было норм.

— Толя, — сказал я и развернул банку к рольставням. — Глянь. Кто это? Какой-нибудь Стёпа Тощий?

Толян прищурился, прижался щекой к стеклу и долго молчал, что для него уже само по себе аномалия уровня «третий глаз».

— Слыш, Денчик, — сказал он наконец, и в сиплом басе впервые не было ни грамма уверенности. — А этого я не знаю.

Я даже отвлёкся от окна.

Толян знал всех. Каждую тварь Чернопрудова он мог назвать по кличке и рассказать, из какого подъезда и что с ней не так после «аварии». Безликий с теплотрассы был у него Костяном, Мистер-Третье-Сентября был Мишаней, и даже на самую жуткую ночь у него находился какой-нибудь «Витёк, он просто после армии странный».

А тут он не знал.

— Не местный, — уточнил он, и голос у него сел ещё ниже. — Вообще не отсюда. Даже не с района.

Фигура уже подходила к козырьку. Я вернул банку на место, поправил бейджик и шагнул к окошку.

За спиной раздался тихий бульк.

Я обернулся. Толян медленно, очень медленно опустил веки, будто ему в рассол насыпали снотворного. Голова качнулась и осела на самое дно банки, к укропу. Со дна поднялся один пузырь, лопнул под капроновой крышкой, и всё.

Дальше он не двигался. Не моргал, не булькал, не пытался жевать укроп. Обычная банка с чем-то мутным и синюшным, муляж из ларька приколов.

Он притворился мёртвым. Толян, который на ломящуюся в дверь тварь орал «иди сюда, я тебе кадык вырву», не имея ни рук, ни ног, сейчас лежал на дне и делал вид, что его тут нет.

Я взял это на заметку и повернулся к бронестеклу.

Гость постучал. Не костяшками, а всей ладонью, плоско, три раза, словно проверял стекло на прочность или на температуру.

Вблизи он был ещё бледнее, чем казался с улицы. Сначала я решил, что дело в подсветке. Может, игра света от зелёного экрана Терминала или синего неба. Но экран стоял у меня за спиной, а зеленца была у Гостя на скулах, на груди, на пальцах. Такой цвет бывает у молока, которое оставили на подоконнике на два дня и накрыли блюдцем.

Он улыбался.

Улыбка была широкая и, в общем, доброжелательная, если не смотреть на неё дольше секунды. Зубы ровные, но их было слишком много. Они начинались там, где положено, и уходили дальше, за щёки, туда, где у людей уже щека и ничего больше. Дёсны над ними горели неестественным розовым, словно воспаленные.

Зубы при этом были неестественно белые, словно их отбелили в лучшей стоматологической клинике.

Родственник Многозубки? Надеюсь, он ко мне не в претензии… Пусть по этому поводу с Сергунькой разбирается.

— Добрый вечер, — сказал я. — Магазин работает. Чем могу помочь?

Гость наклонился к окошку, и кожа на его шее собралась в складки. Тяжёлые, толстые, как на свитере, который взяли на три размера больше и натянули на вешалку. Складки съехали к подбородку и остались там лежать.

Суставы при этом не хрустнули. Я ждал хруста, а услышал звук, с каким скручивают мокрый резиновый шланг, с тихим пенопластовым скрипом внутри.

— У вас тут так… уютно, — сказал он. — Внутри.

Он говорил медленно, на выдохе, с расстановкой, как человек, который недавно выучил язык и гордится каждым правильно поставленным ударением.

Я смотрел ему на грудь. Грудь при словах поднималась, а не опускалась. Выдох шёл наружу, а воздух при этом набирался внутрь. Как он это делал, я решил не выяснять.

— Стараемся, — ответил я. — Обогреватель, свет, ассортимент. У нас Чёрная пятница, всё минус пятьдесят.

— Я нездешний, понимаешь? — продолжил он, не слушая. — Издалека. Приглядываюсь к местным порядкам. Привыкаю.

— Бывает. А откуда вы, если не секрет?

Улыбка на секунду пропала. Лицо без неё сделалось растерянным, чуть расстроенным, как у человека, которому задали вопрос, а ответ он оставил в другой куртке.

Потом улыбка вернулась вся сразу, целиком, и зубов в ней снова было с запасом.

— Там, откуда я, очень жарко. И тесно. Очень тесно. — Он откинулся назад, и кожа на его лице разгладилась, натянулась до блеска, как на барабане. — Приходится влезать в чужую шкуру, чтобы тебя принимали. Понимаешь, о чём я?

Я понимал ровно столько, чтобы быть готовым тут же броситься к прилавку и врубить тумблер.

— Понимаю, — сказал я. — У нас говорят «дресс-код». Тоже неудобно, но без него в приличное место не пустят.

Он засмеялся. Смех был тихий, скрипучий, и на нём я насчитал зубов ещё больше, потому что уголки рта разошлись почти до ушей.

— А ты, погляжу, прямо как я. Тоже любишь чужую шкуру примерить.

Я вежливо улыбнулся, потому что ничего не понял. Какая-то философия пошла, а с философами во втором часу ночи спорить бессмысленно. Пусть говорит, лишь бы не за прилавок.

— Жилетку выдали, — сказал я и потянул за край синей фирменной ткани. — Фирменная. Своя у меня скромнее.

Гость снова наклонился. Складки съехали к подбородку. Он разглядывал меня с интересом, с каким бабки на рынке разглядывают мясо на кости, прежде чем спросить, свежее ли.

— У тебя отличная посадка, — сказал он с искренним одобрением. — Кожа плотно прилегает к костям. Нигде не провисает. Сам шил или выдали?

— Родители постарались, — ответил я. — Гарантийный талон утерян, но пока держится.

— Хорошая работа. Бережная. — Он кивнул, и при кивке что-то внутри его шеи снова скрипнуло пенопластом. — У меня хуже. Спешил, брал что было.

Я решил, что комплименты кончились и пора переводить разговор в деньги. Деньги я понимаю лучше, чем метафоры.

— Заказывать что-нибудь будете? — спросил я и положил ладонь на лоток. — Сигареты, вода, лапша. Всё минус пятьдесят. Пакет нужен?

Он посмотрел на лоток, потом на меня, и рассмеялся так, что дёсны стали видны целиком, красные и воспалённые до самого горла.

— Пакет? Нет. — Смех оборвался, и он покачал головой почти с сожалением. — Я не смогу расплатиться. Мою валюту ты не примешь. Мне бы… войти.

Он снова прижал ладонь к бронестеклу. Под ладонью стекло не запотело.

За спиной у меня было тихо. Котя сидел линейкой, Толян лежал на дне и делал вид, что он огурец. Красный дождь мягко стучал по козырьку, и в лотке блестели остатки ржавой воды после Мишани.

Ночной приют, значит.

Я скосил глаза на Терминал. Экран горел ровным зелёным, никаких красных надписей, никаких подсказок. Ящик ждал, что я сам разберусь, кто там у меня за стеклом: клиент на пять тысяч плюс бонус или клиент на слово «смерть» заглавными буквами.

Лоб у гостя был гладкий и зеленоватый. Коврика он не касался, потому что босому вытирать нечего.

— Минуту, — сказал я и достал из-под прилавка листы с Правилами. — Сейчас посмотрим, что мы можем для вас сделать.