Полторы недели прошли так мирно, что я начал подозревать подвох.

Ни щупалец, ни Бездны, ни агрессивных гостей с лишними пальцами, желающих обсудить со мной судьбу моей печени. Только платежеспособные уважаемые VIP-ы.

Ночная смена катилась ровно, как трамвай по расписанию: клиент подходил к окошку, называл товар, клал деньги в лоток и уходил в темноту, из которой вылез.

Квас я пил каждую ночь ровно в 3:33, по дедовским часам. Начал с капли, через три дня перешёл на две, потом на пять. К концу второй недели чайная ложка уходила внутрь без всяких полётов в космос. Вселенная больше не пыталась превратиться в таблицу с ошибкой, а лук я заедал уже по привычке, а не ради спасения рассудка.

Побочек не наблюдалось. Моча не светилась, отражение не запаздывало, вес не пропадал. Даже отрыжка звенела как касса уже не каждый раз, а через раз, что я записал себе в прогресс.

Единственная странность так и осталась висеть. Тень. Стоило мне кашлянуть, она… слала меня на фиг и продолжала стоять с ровной головой, будто ей стыдно за мои бронхи.

Я спросил об этом Сергуньку, когда тот в очередной раз заглянул за квасом. Он послушал, поправил тёмные очки и выдал сдвоенным голосом:

— Кашляешь, значит. А она всё ещё нет.

— Нет.

— Нормально. У неё иммунитет лучше твоего, стажёр. Догоняй.

С Сергунькой мы за это время как-то незаметно перешли на ламповый режим. Он приходил в свой час, покупал бутылку, я пробивал, он платил новыми пятитысячными и ждать сдачи не собирался. Пока я убирал деньги в кассу, он рассказывал истории.

Про кассира из Люблино, который решил, что подъёмник на складе работает как лифт, и поехал на нём вниз проверять, где там разгрузочная фура. Вернулся через неделю, торгует до сих пор, но теперь только по ночам и только оптом.

Про точку в Перми, где продавец поднял магазин до второго уровня без всякой подготовки. «Хороший был парень. Теперь он там стеллаж номер четыре. Держит консервы, не жалуется».

Истории выходили прикольные и одновременно такие, что после них хотелось пересчитать собственные пальцы.

Я и пересчитывал. Пока всё сходилось.

Декабрь выдался тёплый до неприличия. Снег пару раз падал, лежал полдня грязной кашей и утекал в ливнёвку. Термометр в телефоне болтался около нуля, то плюс два, то минус один, словно зима мялась на пороге и не могла решить, заходить или нет.

Денег за эти полторы недели накапало прилично. Ночные клиенты платили щедро, не торговались, а на пятнадцати процентах со спецассортимента (плюс щедрые бонусы за выполнение Правил и сложность Гостей) я честно поднимал за ночь столько, сколько раньше видел за месяц таскания коробок.

На карте лежала сумма, от которой у прошлого меня закружилась бы голова. Нынешний я смотрел на неё спокойно и думал об аренде.

Ну а чего? Сколько можно ютиться в каморке два с половиной на три, где раскладушка скрипит от каждого вдоха, а горячая вода появилась только после того, как я чуть не потерял кота? Однушка в Чернопрудово, тысяч тридцать, стены хоть не шевелятся.

Внутренний жабо-бухгалтер при этом квакал, что подсобка бесплатная. Бесплатная, Карл! В Москве это слово звучит как имя любимой женщины, и расставаться с ней просто так жаба не собиралась.

Я пока не решил. Записал в блокнот пункт «квартира?» и оставил вопросительный знак висеть.

С Лерой мы переписывались почти каждый день. Она копала под Профессора и Промтех, скидывала мне обрывки: адреса, фамилии, обрезанные скриншоты каких-то договоров. Мы обсуждали детали, спорили о том, что важно, а что мусор.

Про её скрытность и разговор с Марком я пока ничего не говорил. У каждого свои закрытые ящики: мой висит на кодовом замке под прилавком, её запирается серебряным замочком в кожаном переплёте. Но если Лера хочет заслужить моё доверие, пусть сделает шаг навстречу.

Иначе больше никаких авантюр. И точка. Если меня буду держать за чела, которого можно кормить завтраками, я просто развернусь и уйду.

Что-то подсказывало, что я нужен Рейверу и Лере куда больше, чем они мне.

А ещё за эти полторы недели я обыскал магазин. Не так, для вида, а по-настоящему.

Каждый угол, каждую полку, каждый сантиметр потолка. Снял решётку с вентиляции, посветил фонариком из мультитула в углы, которые не видно даже на камере. Прощупал стены под облупившейся голубой краской, простучал прилавок, разобрал и собрал кофейный аппарат у входа.

Никаких скрытых камер-шпионов не нашёл. При этом Директор недавно подтрунивал надо мной, что я слишком много моргаю. Он был в курсе, что я кладу в чай две ложки сахара, а не одну. Знал, в какую секунду Котя спрыгнул с коробки Доширака и куда именно. Никакая камера в углу зала такого не покажет.

Загадка так и осталась загадкой, и я записал её в блокнот рядом с квартирой.

А потом пошли шаги.

Началось это с ерунды. Я мерил шагами зал от кассы до дальней стены, потому что прикидывал, влезет ли туда ещё один стеллаж под снеки.

Двадцать один шаг. Я делал так ещё раз пять просто от скуки в мёртвые часы, и выходило всегда двадцать один.

В один из вечеров вышло двадцать два.

Я решил, что шагнул короче. Вернулся к кассе, отмерил заново, стараясь ставить ногу ровно. Двадцать два.

Ладно. Прошёл ещё раз пяткой к носку, ступней к ступне, как дети измеряют. Тридцать три стопы, хотя неделю назад я точно так же намерил тридцать две.

Через пару дней стало двадцать три шага.

Самое мерзкое даже не в цифрах. Зал при этом выглядел прежним. Те же стеллажи на тех же местах, тот же аппарат у входа, та же трещина на плитке у второго холодильника. Глаза говорили одно, ноги другое, а ноги я привык слушать с тех пор, как работал грузчиком.

Магазин расширялся изнутри. Тихо, аккуратно, никому не показываясь. Готовился к чему-то.

К наплыву клиентов? К новой поставке? К тому, что кто-то очень большой захочет зайти и не поместится в старые двадцать один?

Я решил начальству не докладывать. Начальство любит, когда у сотрудников нет вопросов, и я честно пытался быть удобным сотрудником. К тому же незакрытый вопрос сидел в голове, как незавершённая покупка в корзине, и цеплял внимание каждый раз, когда я проходил мимо кассы.

Мерить я не перестал. Двадцать три пока держалось.

…Вечер выдался пустым. Ни бабулек за хлебом, ни мужиков за пивом, ни студентов за энергетиками. Обычная Москва будто забыла про Веретейский тупик, и я вышел на крыльцо постоять на воздухе.

Вывеска подмигивала буквой «О». Трамвай простучал вдалеке и утих. Пахло мокрым асфальтом и прелой листвой с пустыря.

Телефон запиликал в кармане жилетки. «Телега», входящий звонок, Директор_24.

Он почти никогда не звонил. Писал коротко, слал голосовые на десять секунд, но чтобы вот так, живым разговором? Нечасто такое бывает.

Я поправил бейджик, поднес гаджет к уху и произнес:

— Кротов, добрый вечер.

— Привет. Как настроение? — Баритон был прежний, уверенный, с щелчком калькулятора на заднем фоне. Звякнула чёртова зацикленная ложка о фарфор. —

Не скучаешь без клиентов?

— Держусь. Пересчитываю сигареты по линейке.

— Вот и правильно. Порядок на витрине, порядок в голове. Слушай сюда, у меня хорошие новости.

Хорошие новости от Директора я уже научился воспринимать как штормовое предупреждение.

— Через два дня у нас Чёрная Пятница. Особое мероприятие. Я бы даже сказал эвент.

Я помолчал, глядя на тающую снежную кашу под фонарём.

— Какая Чёрная Пятница, Илья Сергеевич? Декабрь на дворе.

— Денис.

— Что?

— Не задавай глупых вопросов. Это экономика отстающих рынков, привыкай.

Калькулятор щёлкнул, будто поставил точку.

— Понял, принял, работаем.

Если начальство хочет Чёрную Пятницу в декабре, кто я такой, чтобы спорить? Я стажёр с бейджиком. У меня в договоре про календарь ничего не сказано.

— Итак, — продолжил Директор бодро, — клиентов будет много. Не только наши, местные, из Чернопрудово. Приедут очень уважаемые гости издалека.

— Издалека это откуда?

— С точки зрения логистики далеко. С точки зрения метрополитена не очень. Не отвлекайся. Гости богатые, закупятся знатно, скидки будут сочные.

— Скидки на что?

— На то, что залежалось. У нас в Нижнем ящике половина позиций стоит с прошлого квартала, спирт-абсолют вообще никто не берёт. Скинем процентов пятьдесят, оживим ассортимент.

— А если мы на пятьдесят скинем, что мне с моих пятнадцати останется?

Директор хмыкнул. Ложка снова тронула фарфор.

— Кротов, вот за это я тебя и ценю. Не спрашиваешь, кто приедет, спрашиваешь, сколько заработаешь. Оборот вырастет втрое, твои пятнадцать процентов вырастут вместе с ним. Арифметика, третий класс.

— Второй, — поправил я.

— Тем более.

Я переступил с ноги на ногу. Котя выглянул из-за двери, оценил обстановку и сел на порог, свесив хвост наружу.

— Дальше, — продолжал Директор. — Подъёмник привезёт дополнительный ассортимент. Следующий поддон будет тяжелее обычного, готовь спину.

— Спина уже готова. Она у меня с восемнадцати лет готова.

— Отлично. Далее. На пятницу могут действовать особые условия. Отличающиеся от обычных Временных Правил.

— Какие?

— Они будут сформулированы и напечатаны непосредственно перед мероприятием. Вычитывай внимательно, каждый пункт.

— Почему нельзя раньше?

— Потому что они ещё не сформулированы, Кротов. Ты вообще слушаешь?

Я слушал. Просто в моей голове логистика работала иначе: правила пишут до события, а не за минуту до открытия дверей. Но спорить с человеком, у которого фон из калькулятора и чая, дело глухое.

— И ещё, — голос стал чуть ниже. — Ожидаются особые погодные условия. Но об этом позже.

— Насколько особые?

— Кротов, я не Гидрометцентр. Позже, я сказал. Просто имей в виду.

Щёлк, щёлк, щёлк. Судя по звуку, он что-то вычитал, и это что-то ему не нравилось.

— А кстати. Не могу найти человека на дневную смену.

— До сих пор?

— До сих пор. Ты представляешь? Зарплата белая, график удобный, ларёк в шаговой доступности от трамвая. Никто не хочет работать. Молодёжь хочет удалёнку, печеньки и чтобы к ним обращались на «вы».

— Может, дело в вывеске? Она мигает.

— Вывеска мигает, потому что у неё контакт окислился. При чём здесь кадры?

— А на ночную кого-нибудь ищете?

Пауза. Ложка замерла в чашке.

— Ищу, но… На ночную, Кротов, у меня пока есть ты. Не разбрасывайся собой. Сначала надо натаскать тебя, а потом уже брать тебе сменщика.

Я проглотил это молча. Странное чувство: тебя вроде похвалили, а вроде поставили на баланс как основное средство.

— Можно уточнить про гостей? — попробовал я снова. — Сколько человек? Ну, сколько единиц. С какой периодичностью подходят. Нужно ли готовить что-то отдельно, кроме Нижнего ящика.

— Единиц будет достаточно. Периодичность обычная, как поток в супермаркете перед Новым годом. Готовить ничего не нужно, Терминал подскажет по ходу.

— Илья Сергеевич, «по ходу» это когда в окошко уже стучат.

— И что? Ты кассир или консультант по стратегическому планированию? Стучат, ты продаёшь. Не стучат, ты выкладываешь Доширак. Всё просто.

Всё просто. Я снова посмотрел на снежную кашу. Она таяла и почему-то казалась мне единственным честным существом в этом районе.

— Ладно. Работаем.

— Работаем. И, Кротов.

— Да?

— Ноль градусов на улице. Ты стоишь на крыльце в одной футболке уже одиннадцать минут. Простынешь, а мне потом больничный оформлять, это бумаги и сбой графика. Зайди внутрь и надень что-нибудь, ради бога.

Он отключился.

Я стоял и смотрел на тёмный экран. Потом глянул на себя.

Футболка, серая, застиранная, с растянутым воротом. Худи висело в подсобке на гвозде, жилетка лежала на прилавке, куртка вообще в шкафу за дверью.

Я открыл погоду. Ноль градусов, ветер северо-западный, пять метров в секунду. Сквозняк тянул из-за угла павильона, гнал по асфальту мокрый лист и трепал мне ворот.

И мне было норм.

Не «терпимо», не «прохладно, но пойдёт». Просто норм, как в июне. Я стоял тут одиннадцать минут по его подсчётам, а по моим часам все пятнадцать, и ни разу не подумал о том, что на улице зима и ноль градусов.

Я вытянул руку под фонарь. Мурашек нет. Пальцы гнутся, кожа обычная. Дыхание вылетало изо рта облачком, значит, воздух и правда холодный, а не телефон врёт.

Рядом на пороге сидел Котя. Он смотрел на меня снизу вверх тем самым взглядом, который завёл после первой капли кваса: спокойным, оценивающим, как на равного. Только сейчас в нём добавилось что-то ещё, вроде лёгкого профессионального интереса.

— Что? — сказал я ему. — Не смотри так.

Кот моргнул и не ответил.

Ладно. Спокойно. Меня в детстве закаляли. Батя с шести лет обливал холодной водой во дворе, мама держала полотенце и ругалась, что мы простудимся, а батя говорил, что закалённый организм экономит на лекарствах.

Действительно, мы не простужались. Я и в школе без шапки ходил до минус десяти, и ничего.

Ох, Денис, кого ты обманываешь…

Я посмотрел на часы. До 3:33 оставалось пять часов и плюс ещё одна чайная ложка к иммунитету от «Корней».

Пятница Пятницей, а прием лекарств по расписанию.

Худи я всё-таки надел. Не потому что замёрз. Просто с начальством, которое видит тебя без камер, лучше не спорить по мелочам.

Сергунька постучал в ночное окошко за два дня до пятницы, ровно в три часа ночи. И постучал он, как всегда, пальцами в кружевной перчатке. Бабушкиной. Ну или дедушкиной, это ж Сергунька, с ним никогда не знаешь наверняка.

Звук получался такой, будто по стеклу скребёт очень вежливая смерть.

— Квас, стажёр. Как обычно.

Я нагнулся, набрал код, достал бутылку без этикетки. Синяя подсветка в ящике мигнула, словно тоже узнала постоянного клиента. Выпрямился, положил квас в лоток, вытолкнул наружу.

Он отвернул пробку, глотнул прямо на крыльце. Крякнул. Растворитель для советских монет… ох, простите, квас из спец ассортимента прошёл в него, как лимонад в жаркий день.

— Ты бы хоть закусывал, — сказал я. — Луком, например?

— Луком закусывают новички. Опытные закусывают воспоминаниями о первой любви. Идут тяжело, но послевкусие отменное.

Дождевик светился в темноте ядовитой зеленью, очки сидели на носу так, будто на улице полдень в Сочи. Сдвоенный голос отставал на четверть секунды, и от этого казалось, что со мной разговаривают двое, причём второй чуть глупее первого.

— Как сам? — спросил Сергей. — Квас зашел?

— Зашел, — я оперся о прилавок. — Дюжину капель уже осилил. Бездну больше не видел, тень не кашляет, моча не светится. Но есть один нюанс.

— Какой? Рога режутся?

— Хуже. Я мёрзнуть перестал. На улице дубак, а я в футболке стою, как у батареи. Это нормально?

Левый глаз Рейвера, зелёный, радостно блеснул из-под темных очков.

— Для обычного человека это давай до свидания. А для парня на квасе — отличный признак. Твоя сосудистая система шлёт физику лесом. Организм адаптируется, наращивает жирок. Главное, в кипяток руки не суй, а то сваришься и не заметишь.

Он глотнул ещё и облокотился на подоконник.

— Сергей, — начал я, — можно совет?

— Платный или бесплатный?

— Бесплатный. У меня в пятницу Чёрная Пятница.

Он снял очки. Левый глаз, зелёный, посмотрел на меня с сочувствием. Правый, голубой, скорее с любопытством, как на лабораторную мышь перед новым экспериментом.

— Чёрная Пятница каждый раз разная, стажёр. Тут советы давать сложно. Это как советовать человеку, который идёт гулять по минному полю: ну, дыши ровно, шаг делай легкий, а если услышишь щелчок — не грусти.

— Спасибо, очень помогло.

— В прошлом году на Таганке в Чёрную Пятницу один паренёк скидку не так пробил. Знаешь, чем сдачу сдавал?

— Не хочу знать.

— Ногтями. Своими. Прямо в лоток отсчитывал, штука за штукой. Клиент ещё и придирался, что криво оторваны.

Я представил это и на секунду пожалел, что у меня хорошее воображение.

— А что он не так пробил?

— Скидку на позицию, на которую скидки нет. Там было написано «на всё», а он решил, что «всё» это правда всё. Классика.

— То есть «всё» это не всё.

— «Всё» — это то, что разрешит Терминал. Изнанка обожает ловить на неточностях в договоре. Следи за формулировками, Денис. Каждое слово в завтрашних Правилах будет иметь двойное дно.

Он глотнул ещё, посмотрел на бутылку так, как смотрят на любимого человека, и убрал её во внутренний карман дождевика.

— Ты сам придёшь? — спросил я со скрытой надеждой.

— Нет. У меня в пятницу инвентаризация.

— В клубе?

— В клубе. У нас тоже пятница. Правда, у нас она каждую ночь, поэтому никто не радуется.

Он надел очки обратно и шагнул в темноту. Уже оттуда, из-за фонаря, прилетел голос, сначала первый, потом второй:

— Совет всё-таки один лови. Если тебе покажется, что клиент шутит, знай: он не шутит. Здесь вообще никто не шутит.

Он подумал и добавил прежде чем скрыться в темноте:

— Ну, кроме меня!

…День икс начался с того, что я проснулся раньше будильника и первым делом пересчитал пальцы.

Десять. Хорошо.

Днём ничего не происходило. Бабки брали хлеб, мужики брали пиво, одна девочка долго выбирала между чипсами с крабом и чипсами с беконом.

Ушла в итоге с солёными сухариками.

Я провёл смену на автомате, а в одиннадцать опустил рольставни и запер стальную дверь.

Из подсобки достал банку. Толик уже не спал, вращал глазами и пытался в очередной раз зацепить языком укроп.

— О, Денчик. Долго ты. Я тут рассол уже до половины выпил, чтобы согреться.

— Ты не можешь пить рассол, ты в нём сидишь. Он выходит… кхм… естественным путём. Ну или неестественным, это как посмотреть.

— Ну а че, сидеть и не пить? Это ж западло.

Обновив ему рассол, поставил Толика на прилавок лицом к окошку. Котя вылез из своей коробки, оценил банку. Банка оценила Котю, оба остались недовольны.

— Убери своего пушистого, — булькнул Толик. — Он на меня опять как на Вискас смотрит.

— Он зам по безопасности. Он на всех так смотрит.

До полуночи оставалось полчаса. Я подошёл к рольставням и глянул в перфорацию.

Э-э-э… Так, не понял…

Небо было синее. Не тёмное, не ночное, а вот именно синее, как в полдень в июле, только без солнца. Ни звёзд, ни луны, просто ровный купол, под которым фонарь у гаражей горел жёлтой каплей и выглядел довольно глупо.

Второй прикол был в тишине.

Обычно с этой стороны района всегда что-то гудит: МКАД в двух километрах, трамвайное депо, где-то гремит промзона.

Сейчас не гудело ничего. Даже собаки в гаражном кооперативе молчали, а они у нас обычно брехали по любому поводу, включая собственную тень.

Я слышал только холодильники. Их я в принципе слышал каждую ночь, и сейчас они показались мне единственным звуком на земле.

— Толян, — сказал я. — На улице тихо.

— И че? Ночь. Люди спят.

— МКАД не спит, Толян. МКАД никогда не спит.

— Перекрыли, значит. Кортеж какой едет. У нас на Ждановской так было, три часа стояли, я на капоте у мента закемарил.

Я достал телефон, открыл погоду. Опа… Плюс семнадцать.

На днях вечером я стоял на этом же крыльце при нуле. Сейчас телефон утверждал, что за дверью плюс семнадцать, и пока я смотрел, цифра дрогнула и стала восемнадцать.

Сквозь щели в ставнях в зал потянуло тёплым. Не тем сухим теплом от обогревателя, а уличным, влажным, с запахом нагретого асфальта. Как в августе, когда после дождя выходишь и дышишь полной грудью.

— Толян, у нас бабье лето.

— Нормально. Я люблю тепло.

— В декабре.

— Дак глобальное потепление, Денчик. Мне мужик один на металлоприёмке рассказывал, он умный, у него зубов половина своих.

Первая капля упала на армированное стекло окошка, когда до полуночи оставалось десять минут.

И она была Красная, как стоп-сигнал, поползла по стеклу вниз, оставляя за собой прозрачный след с рубиновым краем. За ней вторая. Потом ещё десяток.

Дождь пошёл ровный, спокойный, без ветра. Капли стучали по металлическому козырьку мягко, будто кто-то барабанил пальцами по столу, обдумывая предложение.

— Дождь, — сказал я.

— Ну дождь.

— Красный. Тоже норм?

— Это с завода. Там краску в трубу сливают, а она в воздух поднимается. Я сам видел, у меня после смены сопли зелёные были неделю, и ниче.

— Толян…

— Что? Я просто беру пример с тебя и пытаюсь… в этот… как его… рационализьм, ага…

Котя подошёл к двери, сел перед ней, уставился в щель под ставнями. Не шипел, но хвост у него дёргался самым кончиком, и это мне нравилось меньше, чем шипение.

Я повернулся к прилавку и увидел лист.

Он висел на стене рядом с дверью в подсобку, там, где полчаса назад была только облупившаяся краска. Формат А4, малярный скотч по углам, шрифт Times New Roman, четырнадцатый кегль.

Магазин всегда клеил свои бумажки одинаково, тихо и без объявления, словно стеснялся.

— Хоть бы раз постучались, — сказал я стене. — Ну хоть для приличия.

Стена молчала. Я подошёл ближе.

ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА. ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА.

00:00–01:00. Скидка 50 % на всё. В случае ошибки недостачу кассир компенсирует кровью.

Запрещено продавать календари.

Больше ничего. Ни подписи, ни печати, ни объяснений. Два пункта и много белого пространства, которое почему-то напрягало сильнее самих пунктов.

— Че там? — булькнул Толик. — Поверни, не вижу.

Я развернул банку к стене. Он пошевелил губами, читая, потом поднял брови так, что они почти уехали под срез.

— Кровью. Это че, донорство? У меня четвёртая отрицательная, редкая. Дорого стоит, я сдавал раньше, за деньги.

— Тут речь не о том, чтобы сдать, Толян. Отдать.

— Так одно и то же.

— Не одно.

Я перечитал первый пункт ещё раз. Пятьдесят процентов на всё. Сергунькино «всё это не всё» сидело в голове, как заноза, и я мысленно провёл черту: скидка есть на то, что продаётся, а календари не продаются, значит, скидки на них тоже нет, значит, любая попытка их пробить будет ошибкой сразу по двум пунктам.

С ошибками здесь, как выяснилось, разбирались быстро и без обезболивания.

Календари у нас имелись. Два отрывных на следующий год висели на крючке справа от кассы, с котятами на обложке и с ценником в сто сорок рублей. Я снял их, отнёс в подсобку и запихал под раскладушку, за коробку с носками. Потом вернулся и на всякий случай проверил, нет ли ещё где-нибудь календаря: на стене, на пачках чая, на обороте инструкции к прожектору.

Не было. Только часы. Часы, решил я, это не календарь. Часы это часы.

Котя обнюхал крючок, где висели календари, чихнул и вернулся к двери.

Касса дзинькнула ровно в полночь. Сама, без чека, просто дзинь, как гонг перед первым раундом. Зелёный экран Терминала мигнул и вывел строчку:

[РЕЖИМ: РАСПРОДАЖА. ДЕЙСТВУЮТ ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА].

Я прижался лицом к перфорации.

Со стороны трамвайных путей шёл человек.

Высокий, очень высокий, в длинном плаще и широкополой шляпе. Шёл он не спеша, красный дождь стекал с полей шляпы тонкими нитями и капал ему на плечи, и с каждым шагом капли летели чуть дальше, чем положено каплям.

Сквозь вентиляцию в зал потянуло палёной листвой. Тем запахом, которым пахнут дворы в конце сентября, когда дворники жгут кучи в углу у гаражей, а весь район ходит и ноет, что нельзя дышать. Только сейчас конец декабря, а листья ещё в ноябре растащило по ливнёвкам.

Он подходил ближе. Я разглядел бороду, густую, седеющую, и борода эта шевелилась. Не от ветра, ветра не было. Она шевелилась сама, как шевелится трава, в которой кто-то ползает.

По ней были рассыпаны красные точки. Мелкие, круглые, десятками. Первая мысль пришла прямо с дачных сезонов: клещи. Клещи или красные пауки, которые сидят в бороде и ждут, когда хозяин наклонится над лотком.

Он шагнул под фонарь, и я увидел, что это не клещи. Из волос гроздями торчали ягоды рябины, живые, спелые, на тонких веточках, которые прорастали прямо из подбородка. Одна ветка успела дать листья.

На глазах у него сидели чёрные очки. И в этих очках отражались деревья, рябины, объятые огнём от корней до верхушек, они горели и трещали, и пламя в линзах ходило волнами. Я даже перевел взгляд на противоположную сторону улицы, чтобы проверить. Ничего там не горело. Гаражи, пути, синее небо. Пожар жил только у него в очках.

К груди он прижимал пачку фотографий. Чёрно-белых, старых, с обрезанными уголками, и держал их так, как держат котёнка или последние деньги.

— Денчик! — банка звякнула о прилавок. — Че там? Поверни меня, я тоже хочу!

Я перенес банку к окошку. Толик уставился в стекло, сощурился и вдруг просветлел лицом.

— А, так это ж Мишаня. Он с баяном в переходе стоит на соседней станции, у него бабу в сентябре увели, он с тех пор чутка на осени зациклился. Нормальный мужик, только трезвым не бывает.

— У него рябина из бороды растёт, Толян.

— Ну а че, у Костяна с теплотрассы мох на спине рос, и никто не жаловался.

Гость дошёл до крыльца. Встал перед окошком, и я понял, что он, в целом, улыбается. Улыбка сидела под усами широкая и очень грустная. Такую видишь у людей, которые давно перестали ждать хороших новостей… но всё ещё ждут.

И в этот момент до меня дошло, кого он мне напоминает…

Какая-то сущность там, на Изнанке, очень много лет подряд смотрела, как вся страна каждое третье сентября шутит одну и ту же шутку. Впитывала, впитывала и вот, впитала. И теперь у неё третье сентября на каждый день в году.

Передо мной стоял мем. Мем, который дорос до статуса VIP-клиента и приехал издалека за покупками.

Я поправил бейджик и включил голос продавца.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

Он наклонился к стеклу. Пахнуло гарью, спелой рябиной и старой бумагой. Голос вышел хриплый, низкий, с трещинами, будто виниловая пластинка, которую слишком долго крутили в подземном переходе.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота.

Пауза. Капля упала с полей шляпы в лоток.

— Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры… костры сами себя не разожгут.

Первая мысль была честная и глупая: мужик, декабрь на улице. Твой день был три месяца назад, страна отшутилась и разошлась по домам, для этих мемов сильно поздновато.

Вторую мысль я додумывать не стал. Если клиенту нужно, чтобы у него в каждом дне года стояло третье сентября, если он готов за это платить, а платить он явно готов, то кто я такой, чтобы читать ему лекции про сезонность? Клиент всегда прав. Особенно клиент с пожаром в очках.

Календари я ему, разумеется, не продам. Правило висит на стене, а сдавать сдачу ногтями или кровушкой мне пока не хочется.

А вот зажигалку можно.

Я снял с полки самую простую, за двадцать пять, пробил. Терминал послушно посчитал двенадцать пятьдесят, касса дзинькнула, ящик выехал. Положил зажигалку в лоток и вытолкнул наружу.

— Зажигалка, двенадцать пятьдесят со скидкой.

Он взял её длинными пальцами, не глядя, как берут вещь, которую покупали уже тысячу раз. Спрятал в карман плаща. Улыбка не изменилась, но очки чуть повернулись в мою сторону, и деревья в них качнулись.

— А календарь?

Тут я и решил схитрить. Обычной кассирской отмазкой, которой сотни раз отшивал бабок, требующих молоко подешевле и хлеб посвежее. Никто никогда не спорит с «закончились», это волшебное слово, оно снимает с продавца всякую ответственность.

— Закончились календари, уважаемый. Вчера последнюю партию забрали.

Он стоял и ждал. Смотрел и ждал. Дождь стучал по козырьку. И под этим взглядом, точнее под двумя пожарами, я на свою голову решил, что фразе не хватает достоверности, деталь нужна, маленькая, живая деталь, и добавил осторожно, почти шёпотом:

— Второго сентября.

Свет в очках вспыхнул.

Пламя горящих рябин взлетело в стёклах вверх, послышался треск древесины, и мне показалось, что жар дошёл до меня сквозь армированное стекло. Улыбка под усами исчезла. Просто исчезла, будто её стёрли, и лицо стало ровным, спокойным, очень внимательным.

Рябина в бороде перестала шевелиться.

— Но ведь всё было всерьёз… — сказал он тихо.

За спиной у меня что-то щёлкнуло, и я повернул голову.

Экран Терминала налился красным. Зелёные буквы пропали, вместо них по чёрному полю поплыла строчка, которую я раньше не видел ни в одной инструкции:

[ОШИБКА ОБСЛУЖИВАНИЯ: ВРЕМЕННОЙ ПАРАДОКС ИНИЦИИРОВАН]

А потом откуда-то, не из динамика Терминала и не с улицы, а как будто из самого воздуха торгового зала, раздался звук.

Сухой, короткий… Так звучит страница, когда её перелистывают.