Сейчас бумажки от Магаза при мне не было. Временные Правила с прошлой нашей встречи в аудитории 404 действовали строго с четырнадцати до пятнадцати тридцати. Можно ли с Капюшоном болтать сейчас, я не знал. В такой ситуации кассир обычно делает одно: работает по стандарту вежливости, пока не подъедет инструкция.

Я сунул руку в карман, пощупал Ильича. Металл холодный и гладкий, «ржавчины» нет. Значит, вроде бы безопасно.

Но рисковать неохота. Поэтому пойдем не небольшую хитрость. Раз говорить со «студентом» опасно… поговорю с Ильичом.

— Владимир Ильич, для вас минутка всегда есть, — сказал я. — Полчаса нет, у меня пара скоро.

— Полчаса и не понадобится, — он явно не был против, что я разговаривал с Ильичом. — Прогуляемся? Здесь душно.

— Без проблем, Владимир Ильич.

Здесь дуло из всех щелей, но я не стал спорить. Мы пошли к лестнице.

Он шагал справа от меня, чуть позади, и я невольно отметил, как он двигается. Ровно. Слишком ровно, будто на плечах у него стоит стакан с водой и проливать нельзя. Кроссовки по мрамору ступали без стука.

— Марк, — сказал он на лестнице. — Рад знакомству.

Имя прозвучало так, словно его только что выбрали из списка. Хорошее, короткое, как пометка мелом на полях.

— Денис. Но ты и сам знаешь, — произнес я, глядя на значок в руке. Словно реально беседовал с Ильичом.

— Да, знаю.

Я только тут заметил, что не так с его речью.

Марк говорил и не дышал. Люди, когда говорят, делают паузы, набирают воздух, глотают, где-то в конце фразы у них чуть садится голос. У него ничего этого не было. Слова шли ровной лентой, длинными предложениями с придаточными.

Звук был сухой, без слюны и придыхания.

Я ловил себя на том, что дышу за двоих.

Мы вышли через боковую дверь во внутренний двор. Сырость, чёрный асфальт, вдоль газона мокрые листья и подтаявшая грязь. Мажорские иномарки жались у ограды, и я машинально поискал глазами машину Стаса. Не нашёл.

— У вас внизу, у автоматов, каждый день очередь, — сказал он. — Люди стоят по десять минут, чтобы получить тесто с сосиской, хотя рядом стоит другой автомат, где очереди нет. Почему?

— Потому что в том автомате пирожки с капустой, Владимир Ильич.

— И что?

— Капуста хуже сосиски. Это вкус, приятель.

— Вкус, — повторил он. — Я слышал. Нам его плохо описывают.

«Нам». Я пропустил это мимо, как пропускают неправильно пробитую позицию, чтобы разобраться с ней потом.

Мы обходили корпус по кругу, и я скосил глаза вниз. Асфальт здесь переходил в грунт, размокший за неделю дождей. Мои кроссовки оставляли за собой аккуратные вмятины с рисунком подошвы, каждая заполнялась водой.

Марк шёл рядом и не оставлял отпечатков. Грунт под ним оставался ровным, как будто по нему прошла тень, а не человек весом килограммов в семьдесят. Пару раз я специально сбился с шага, чтобы посмотреть ещё раз. Результат тот же.

— Владимир Ильич. Ты часто здесь бываешь? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— Всегда.

— Всегда в смысле часто?

— Всегда в смысле всегда. Просто не всегда так, чтобы можно было поговорить. Это редкая возможность, поэтому я и любопытствую. Не сердись.

— Я не сержусь. Я на смене привык к клиентам с вопросами.

— Знаю про твою смену. Вот ещё вопрос. Когда ты спишь эти свои два часа днём, тебе снятся сны?

— Иногда.

— И что там?

— Обычно инвентаризация.

Он помолчал секунду, потом произнёс:

— Смешно.

Это прозвучало так, словно он отметил галочку в бланке. Наблюдение: субъект шутит. Реакция: зафиксирована.

Мы дошли до угла, откуда виднелась стеклянная галерея между корпусами и труба ТЭЦ за ней. Марк остановился, и я остановился тоже.

— Теперь по делу, — сказал он тем же ровным голосом. — Я от Аркадия Анатольевича.

Я не удивился. Удивление на этой неделе кончилось ещё в субботу, рядом с гермодверью Клуба.

— От Профессора.

— Так его зовут за глаза. Он не в обиде. Аркадий Анатольевич просил передать просьбу, Денис, и просьба простая: остановись. Не делай глупостей и не лезь туда, куда тебя тащат.

— Куда меня тащат?

— В подвал Литейного корпуса, по планам семидесятых годов, которые прямо сейчас листает в библиотеке твоя подруга.

Значок под пальцами оставался гладким. Я всё равно поправил его через ткань.

— Эта девица, — продолжил Марк без всякого нажима, — Лера Соколова. Она использует тебя. Ты для неё инструмент. Танк, снабженец, крепкие руки с хорошими нервами. Она умная, у неё есть цель, и цель эта никак не связана с твоим благополучием. Промтех тебе не враг. Ни разу за три года он тебе не сделал ничего плохого. Задумайся.

О как выдал. Целая заготовленная речь, как по бумажке.

— Ничего плохого, — повторил я. — Владимир Ильич. Я видел, как препод рисует кресты на доске и зовёт меня голосом… как из-под воды. Я видел, как студенты после некоторых пар выходят такие, будто им внутрь кто-то другой заселился. И я знаю, что народ пропадает. Тихо, без объявления, был человек в списке группы, и нет человека.

— Аркадий Анатольевич не убил ни одного студента за всё время, — сказал он. Ровно, без единой запинки.

Я прищурился.

— Не убил? Или не убил лично?

Пауза. Первая за весь разговор.

— Исчезновения происходят, — согласился он. — Не буду отрицать, ты не дурак. Но Промтех к ним отношения не имеет. Территория большая, старые подвалы, разлом в фундаменте, две ветки заброшенного метро под боком. Сюда залетают Гости, Денис. Чужие. Мы их гоняем. Не всех удаётся переловить вовремя, увы.

— «Увы» звучит как строка из отчёта, Владимир Ильич.

— Потому что это строка из отчёта. Он ведёт учёт. Каждого.

Я молчал. Ветер тянул с путей запах креозота, где-то за корпусом лязгнул трамвай.

— На слово верить трудно, — сказал я наконец. — У меня профессиональная деформация. Мне за смену раза три говорят «я потом занесу».

— Не верь слову. Поверь логике, она у тебя работает, я видел, как ты сдавал зачёт.

— Удиви, Владимир Ильич.

— Зачем резать стадо, если стадо даёт шерсть и молоко? — спросил Марк, и в голосе его не прибавилось ни жестокости, ни тепла. — Аркадий Анатольевич здесь с семьдесят восьмого года. Сорок с лишним лет он собирает то, что вы отдаёте сами: страх перед сессией, бессонницу, отчаяние перед пересдачей. Вы приносите это каждый день, вагонами, бесплатно, и не беднеете, потому что на следующий день у вас снова полно. Зачем ему убивать? Мёртвый студент ничего не даёт. Мёртвый студент даёт проверку из деканата и ментов во дворе. Куда разумнее дать стаду спокойно пастись и охранять его от волков. Правила, которые ты видел на бумажке, не только ножницы для стрижки, но и охрана.

— Владимир Ильич. Ты сам-то, чё там делал, на четвертом ряду в тот день? Завтрак себе приглядывал?

— Я сидел там, чтобы понять, кто соблюдает Правила, а кто нет. Ты соблюдал. Поэтому мы сейчас разговариваем, а не наоборот.

Я сунул руки в карманы, нащупал бумажку с выцветшим правилом для зачёта Севастьянова. «На период зачётного мероприятия».

Канцелярит. Кто-то очень любит регламенты.

— Если бы не Профессор, — продолжил Марк, — смертей здесь было бы куда больше. Не одна-две пропажи в год, а десятки. Он держит то, что под фундаментом, в тишине. Скармливает ему ваш страх мелкими порциями, как лекарство по расписанию. Вы шумите на переменах, покупаете сосиски, целуетесь на галерее и не знаете о Глубине под ногами. Такова цена. Она болезненна, я понимаю. Но альтернативу ты видел в субботу в Клубе, когда из твоего одногруппника вылезло то, что вылезло.

— Это тоже была ваша тварь.

— Клуб — грязное место и портит студентов. Мы за ним следим. Он, как ты знаешь, не очень любит границы.

Я вспомнил Рейвера с кальяном, через который он выкурил остатки паразита. Да, грязно. Точнее и не скажешь.

— А теперь про Леру, — сказал Марк. — Ей на студентов плевать. Женщине нужна формула. И она пойдёт до конца, а тебя пустит впереди, потому что ты умеешь падать и вставать. Плюс у неё есть покровители. Те, кто стоит за ней, давно смотрят на Промтех. Такой кусок, как наш университет, на Изнанке мало кому достаётся даром. Она откроет дверь, новые Хозяева войдут. Ты останешься в подвале с квитанцией.

Он говорил, и я ловил себя на том, что ищу дырку в этой логике так же, как ищу зазор в аномальной инструкции.

Дырки не было. Стадо, шерсть, молоко, волки. Мёртвый студент невыгоден. Пропажи списаны на Гостей, и проверить это я не мог.

Лера действительно… скрывала от меня почти всё. В том числе и ледяное сердце в колбе с иглами, о которых я ничего не знал.

Бетон. Без арматуры, но и без трещин.

Слева на асфальт медленно наползала тень от корпуса. Моя вытянулась рядом с ней, тёмная и чёткая. Рядом с моей тенью на асфальте не было ничего.

Будто рядом со мной на самом деле никого не было.

— Подумай, — сказал Марк. — Никто не торопит. Аркадий Анатольевич ценит студентов, которые умеют думать, у него на них, скажем так, планы иного рода.

— Какого?

— Подработка. И щедрая оплата. Но это только для тех, кто заслужил доверие.

Я молчал. Информации было слишком много, и ей нужно было дать уложиться в голове.

— Взвесь хорошенько, Денис, — сказал Марк. Его манера речи едва заметно изменилась. Он начал говорить увереннее, в голосе появилось больше теплых, даже мягких оттенков. — На кой-чёрт тебе лезть во всё это? Ты кассир. У тебя кот, подсобка и зачёт в кармане. Что ты собираешься найти в подвале, чего у тебя нет наверху?

Я не ответил сразу. Ответ был, но он звучал глупо даже внутри головы.

— Владимир Ильич. Я не хочу, чтобы у меня что-то забирали, — сказал я наконец.

— Никто у тебя ничего не заберёт. Магазин тебя защищает. Он подкидывает тебе инструкции на бумажках с малярным скотчем, он вытащил тебя из-под Севастьянова. У тебя огромное преимущество перед остальными, ты хоть понимаешь, студент? Тысячи человек в этом здании ходят по минному полю с завязанными глазами, а тебе выдали карту. Просто иногда выполняй Временные Правила, это не сложнее, чем пробить товар по штрих-коду, и спокойно доживёшь до диплома. С печатью и подписью ректора.

— А другие?

— А чего тебе другие? — спросил он без всякого раздражения, просто уточняя. — Ты думаешь, их волнуют твои проблемы? Давай откровенно. Если ты завтра исчезнешь, кто заметит? Староста вычеркнет из списка. Севастьянов не вспомнит фамилию. Директор Магазина повесит объявление о вакансии. Большинству людей вокруг будет всё равно, и ты это знаешь лучше меня, тебя этому научили ещё в общаге.

Я молчал.

Когда меня выселяли из общаги, никто из этажа не вышел в коридор. Все сидели по комнатам с очень важными делами.

— В общем, мой тебе совет, — продолжил Марк, уверенно и размеренно, словно читал лекцию перед аудиторией. — Не лезь ты в эти разборки. Тем более из-за женщины, от них все беды, проверено Историей. Ты только-только узнал, как устроен мир, тебе месяц от роду в этом смысле. Так изучай его спокойно, осваивайся, торгуй, копи на квартиру и семью. А голову в петлю сунуть всегда успеешь. Петля никуда не денется, она терпеливая.

Он говорил ровно, без выдоха, и от этой ровности совет звучал как сводка погоды.

Я смотрел на трубу ТЭЦ за галереей и крутил в голове его конструкцию. Стадо, шерсть, молоко. Пастух. Волки снаружи, забор изнутри. И одна деталь, которая не хотела ложиться в общий ряд, как яблоко в ящике с апельсинами.

— Кое-что не сходится, Владимир Ильич, — сказал я, крутя в руке значок.

— М?

— Мне известно, что Профессор ставит над людьми опыты. Переписывает им память, вшивает Правила, превращает в то, чему названия нет. Я разговаривал с результатом такого опыта. Он живёт в банке и уверен, что отравился палёнкой.

Марк не шелохнулся.

— Как это сочетается с заботливым пастухом? — спросил я. — Пастух, который переживает за стадо, обычно не разбирает овец на детали, чтобы посмотреть, как они устроены.

Тишина. Ветер гнал по асфальту сухой лист, и лист шуршал громче, чем мой собеседник.

Он молчал долго. Секунд десять, пятнадцать. Для человека, который выдавал придаточные предложения без единого вдоха, это была целая вечность.

— На то есть свои причины, — сказал он наконец.

— Какие?

— Я не могу раскрывать информацию, касающуюся изысканий Аркадия Анатольевича. Она конфиденциальна.

Я прищурился и посмотрел ему в плечо.

— Тогда чем вы от Леры отличаетесь? Вы тоже скрываете и тоже просите верить на слово. Разница только в том, что она хоть дышит, когда говорит.

Марк повернул голову. Темнота под капюшоном сдвинулась, и мозг привычно захлопнул вкладку, так что смотреть я стал на потёртый шов на его плече.

— Это всё, что я могу сказать, — произнёс он. — Не пойми превратно, Денис. Промтех более чем способен дать отпор тем, кто лезет в его подвалы. Нам не привыкать к жёстким решениям. Мы просто предпочитаем сначала поговорить. Считай это первым и последним предупреждением.

Он вытащил руку из кармана.

Я успел зажмуриться до того, как увидел пальцы. Инстинкт сработал быстрее правил, и когда я открыл глаза, рука уже указывала мне за спину. Судя по периферийному зрению… указывала чем-то длинным и бледным, я не стал вглядываться, чем именно.

— Обернись.

Я обернулся.

И дёрнулся так, что ручка в кармане ударила по бедру.

Позади меня, в полушаге, асфальт заканчивался. Просто заканчивался, рваным краем, и дальше уходил вниз котлован. Метра четыре глубины, на дне вода, ржавые трубы теплотрассы, торчащие обрезки арматуры. Ремонтники огородили яму красно-белой лентой, но лента лежала в грязи, порванная, и лениво шевелилась на ветру.

Всё это время я стоял к обрыву спиной. Я пришёл сюда сам, своими ногами, обходя корпус по кругу, разговаривая про сосиски и диплом, и ни разу не посмотрел, куда ступаю.

Один шаг назад. Один. И никакого Профессора не потребовалось бы, только гравитация и арматура, и наутро объявление о несчастном случае.

Я отскочил от края так, что чуть не сел в грязь.

Сердце колотилось где-то в горле, и я развернулся, чтобы сказать Марку всё, что думаю о его манере вести переговоры.

Сказать оказалось некому.

Асфальт передо мной был пуст. Марк исчез.

До угла было метров тридцать, до двери в корпус ещё больше, и за четыре секунды это расстояние никто в кроссовках не пройдёт. Сырой грунт вдоль стены лежал гладкий, без единого следа, и я ловил себя на мысли, что весь этот разговор мог провести с пустым местом.

Только влага в левом глазу ещё не высохла.

Из двери сзади вывалилась компания первокурсников, галдя про пиво. Один задел меня плечом и не извинился, другой перешагнул порванную ленту и сфотографировал яму на телефон. Двор снова принимал посетителей.

Я отошёл подальше от котлована и сунул руку под воротник.

Значок сидел на месте, булавка держала крепко. Я отстегнул его, вытащил на свет и повертел в пальцах.

Ильич смотрел на меня с обычным своим выражением человека, который знает, как правильно, товарищи. Эмаль блестела, звезда сияла. И только один уголок, левый нижний, покрылся чем-то рыжим и шершавым, похожим на ржавчину. Я потёр его ногтем. Не оттёрлось.

Значит, надкусили. Не сильно, самым краешком, пока я стоял и кивал на слова про стадо и шерсть. Но этого хватило, чтобы напугать меня до усрачки.

Первое и последнее предупреждение, значит…

Я пристегнул Ильича под воротник, проверил часы. Пара уже вот-вот… а за ней ночная смена и так далее.

Трамвай тащился через промзону, как пенсионер через переход, и я успел обдумать всё дважды.

За окном темнело, хотя по часам ещё держался день. Ноябрь… точнее, уже декабрь в Москве устроен так: в четыре у тебя рабочий полдень, в половину пятого уже ночь и фонари, а между ними десять минут, за которые город не успевает понять, чё за дичь вообще происходит?

Я сидел у окна, грел руки в карманах и честно, как перед налоговой, раскладывал по полочкам разговор с Марком.

Изложил он всё до ужаса логично. Стадо, шерсть, молоко, волки за забором. Мёртвый студент невыгоден, живой и запуганный приносит доход каждый семестр. Из жабо-бухгалтера такой бизнес-план выбил уважительное «ква».

И Лера в этой схеме сидела ровно там, где он её посадил.

Я вспомнил субботу. Кабинет Рейвера, тёплые диваны, я выдаю хозяину советы по оптимизации барной выкладки, а потом мне вежливо указывают на дверь. Информация слишком личная, ля-ля тополя, стажёр, посиди в соседней комнате. И я сидел за стеклом и смотрел, как двое людей и один невидимый гость перетирают что-то, ради чего меня, собственно, и притащили.

Как расходник. Как кусок колбасы в мышеловке, которому не объясняют схему мышеловки.

Трамвай дёрнулся на стрелке, и я упёрся лбом в холодное стекло.

Ладно, Крот. Давай по чесноку, ты же на смене от клиентов честности требуешь.

Льстило ли мне, что королева потока подошла сама и ногу подняла, как шлагбаум? Что альтушка, ради которой парни с параллели учились ходить мимо вендинговых автоматов красиво, теперь сидит со мной в такси и выбирает мне пиджак?

Льстило. Ещё как. Я видел, как староста смотрит на меня в столовой, и ловил это, как кэшбэк.

Три года меня считали нищуком с задней парты, а потом за одну неделю я стал парнем, с которым тусит Соколова. Ни один зачёт так не поднимал самооценку.

И пока самооценка росла, я исправно закрывал глаза.

На то, что информацию она выдаёт по чайной ложке и каждую ложку взвешивает. На блокнот с замочком, которого я в руках не держал. На то, что она узнала про Рейвера больше, чем сказала, а про Профессора знает, судя по всему, столько, что хватит на диссертацию, но мне выдаёт ровно объём, необходимый для моей функции. Разведка, план «А», план «Б», право вето. Красивые слова, я их сам и предложил, а она согласилась слишком быстро.

Жабо-бухгалтер поставил галочку. Субъект «Лера» манипулирует. Объект «Денис» знает, что им манипулируют, и получает от этого удовольствие. Отчёт составлен, распишитесь в позоре, печать.

Что со всем этим делать, я не знал.

Бросить Леру и залечь в подсобке с котом? Марк был бы доволен. Продолжать, зная, что меня используют? Тоже не выход, точнее, выход, но с ржавыми пятнами по краю. Единственное, что я знал точно, лежало в Нижнем ящике и ждало трёх тридцати трёх. Квас, лук, налоговый кодекс. Качаем иммунитет, как учил Рейвер. Кому бы я потом ни понадобился, лучше быть тем, кого трудно переварить.

Трамвай выплюнул меня на остановке, и я пошёл к Магазу дворами.

Дневная смена скоро всё, тётя Зина сдавала мне кассу с точностью до копейки и с тремя новостями про соседей, которых я не знал.

Успевал впритык. Фонари уже горели, и вывеска «24 ЧАСА» мигала впереди через морось, жёлтая и родная, как окно кухни. Поясница молчала, Ильич под воротником лежал ровно.

Метров за тридцать до двери я почувствовал взгляд.

Самый обычный, человеческий, такой ловишь на себе, когда стоишь в очереди и кто-то сзади разглядывает твой затылок.

Только никого рядом не было. Двор пустой, гаражи, кусты, мокрый гравий вдоль стены.

— Слышь, фраер…

Прозвучало тихо. Как из-под одеяла.

Я повернул голову. Боковое зрение поймало что-то у самого угла Магаза, низко, там, где стена уходит в кустарник, и я не сразу сообразил, на что смотрю.

Из-за угла торчала голова. И почему-то находилась она на уровне моих колен, будто кто-то присел за углом и выглянул. А потом я вспомнил лицо.

Болт.

Тот самый чел, огревший меня шваброй с тыла, кожанка и цепь, «выдай лярву». Загрызен собаками, сказал майор Гущин. Тело не найдено.

Лицо было серое, с синевой под скулами, стрижка «короче совести» слиплась от влаги. Голова смотрела на меня и не моргала.

А потом поднялась.

Медленно и плавно, без единого рывка, как камера на штативе, она поехала вверх, от уровня колен до пояса, и в этом движении не было ничего человеческого. Люди так не встают. Люди упираются, покачиваются, переносят вес. Эта голова поднялась, словно её надели на палку и палку выдвинули. Или не на палку. На что-то толстое, гибкое, что пряталось за кирпичом и двигало куклой.

На уровне пояса голова остановилась. Ноздри раздулись, втягивая воздух, один раз, второй. Принюхивалась.

Потом так же плавно опустилась обратно к коленям.

— Слышь, фраер…

Тот же тон, та же интонация, до миллисекунды. Как файл на повторе.

Я стоял, и пытался мыслить логически. Глаза не моргают, но двигаются. Правый смотрит на меня ровно, левый дёргается сам по себе, вправо-влево-вверх, как сломанная стрелка в приборе, которая ловит несуществующий сигнал. Два глаза, два разных режима.

— Болт, — сказал я вслух. Голос звучал спокойно, и я даже удивился. — Ты чего тут?

Голова не отреагировала на имя. Губы разошлись, обнажив зубы, и выдали:

— Слышь, фраер…

— Тебя майор ищет. Гущин, участковый. Он с бумагами приходил, чё не заходишь?

— Слышь, фраер…

Голова облизнула губы. Язык вышел чуть дальше, чем нужно человеку, обошёл рот по кругу и втянулся.

И голова ушла за стену. Не отдёрнулась, не спряталась, просто уехала за угол тем же плавным движением, каким выехала.

Из-за угла донёсся звук. Я его знал слишком хорошо, кассир слышит его по сотне раз в день. Так отрывается скотч от рулона: короткий влажный треск, за ним шуршание. Потом ещё раз. Потом полиэтилен зашуршал по гравию, быстро, удаляясь, и всё стихло.

Шагов не было. Ни одного.

Секунды три я стоял на месте, потому что тело решало, идти ли ему за угол или в противоположную сторону. Потом ручка-мультитул оказалась в ладони, лезвие выскочило само, и я побежал.

За углом никого не было.

Кусты вдоль задней стены качались, стряхивая с веток воду, и я стоял с ножиком в руке, как дурак, разглядывая пустоту между Магазом и кирпичной стеной ближнего гаража. Гравий, мусор, старая покрышка. Задняя стена Магаза с решёткой. Никого.

Я принюхался, сам не зная, что рассчитывал почувствовать. Тину, ментол, серу, что там положено пахнуть по инструкции.

Ноздри забило запахом собачьей мочи. Резкой, застоявшейся, многослойной. Угол Магаза метили, судя по всему, всей стаей и не один вечер, и запах глушил остальное, как басы глушат разговор.

На кирпиче гаража, на уровне моей груди, был прилеплен кусок серого скотча.

Один, сантиметров десять, армированный, такой продают на строительных рынках рулонами. Прилеплен ровно, без пузырей, словно кто-то приложил и старательно провёл ладонью.

Я подошёл, взялся за край и потянул.

Скотч сошёл с кирпича неохотно, с тем же треском. На липкой стороне остались крошки красной пыли и несколько волос. Коротких, тёмных, словно стригли машинкой.

Похожи на человеческие.

Скотч я скатал в комок и бросил на гравий. Подумал. Поднял обратно, завернул в бумажный платок и сунул в карман. Рейвер за такое точно бы похвалил, а мне не привыкать таскать в карманах странное.

Вернулся к крыльцу, вытер лезвие о джинсы, сложил ручку. Молча постоял, вглядываясь в темноту… А темнота, возможно, вглядывалась в меня, но только я это проверить не мог.

Ну его нахрен.

Кажется, настала пора снова закупаться. Перцовый баллончик для начала. Травмат, если найду продавца, которого не смутит студент с синяками под глазами. А лучше сразу гранатомёт, потому что на скотч, который ходит сам, у меня санитарной нормы пока нет.

…чуть позже, распрощавшись с тётей Зиной, я засел за Терминал и проверил камеры. Задний двор показывал кусты, гравий и кирпичную стену гаража, ровно тот угол, где я только что стоял с ножом.

Камера всё видела. Но ничего, разумеется, не сохранила. Не было такой функции, с хранением видеоархива. Может быть, со вторым уровнем появится такой апгрейд, но пока, увы…

Директор экономил на дисках, а может, просто не хотел, чтобы такие записи существовали. Картинка только в реальном времени.

Я смотрел на пустой угол в чёрно-белом качестве и думал, что двадцать секунд назад там висела голова Болта на уровне моих колен, а сейчас я даже себе не смогу это предъявить.

Чего нет, того нет. Кассир знает эту формулу лучше всех.