Севастьянов смотрел на меня, как коршун на суриката. Нужно было как-то выкручиваться. В голове замелькали сотни комбинаций и вариантов ответа.

— Пал Палыч, я…

— Вы мне тут поток живым назвали! — он ткнул пальцем в воздух. — «Поток остался живым»! Что за художественная самодеятельность? Поток не живой и не мертвый, поток либо сбалансированный, либо несбалансированный! Терминологию мне не поэтизировать! Вы на кафедре логистики, а не на филфаке!

Секунды две я тупо смотрел на него.

Он придрался к «живому потоку». Не к жертвоприношению. К «живому потоку».

Слово «жертвоприношение», торчащее из моего ответа, как топор из именинного торта, Севастьянов проглотил не поморщившись, будто я сказал «инвентаризация». А вот метафора про живой поток оскорбила его до глубины преподавательской души.

— Виноват, Пал Палыч, — я включил самый смиренный из своих кассирских тонов, тот, которым извиняются перед бабушками за подорожавший хлеб. — Формулирую точнее: несбалансированный входящий поток при отсутствии исходящего создает накопление издержек, которое в пределе превышает маржинальность всей операции. Приносим в жертву неликвид и восстанавливаем баланс потоков.

— Во-о-от, — Севастьянов поправил очки. — Можете же, когда не выпендриваетесь. А то развели тут, понимаешь, мистику. Логистика, Кротов, наука точная. В ней нет места живому.

«Знали бы вы, Пал Палыч, сколько в моей логистике места живому, — подумал я. — И полуживому. И тому, что живым притворяется ради скидки».

Дальше он мучил меня минут пятнадцать. Гонял по стыковочным окнам, по WMS-системам, по расчету точки безубыточности склада. Дважды за это время он поднимал на меня прямой взгляд, и дважды я аккуратно вплетал в ответ ритуальную лексику: один раз пожертвовал «страховым запасом на алтарь оборачиваемости», второй раз сообщил, что «устаревшая учетная система требует жертв, и лучше принести ей в жертву бюджет на модернизацию, чем персонал».

Севастьянов кивал. На «алтарь» он снова не отреагировал никак, зато докопался до того, что я назвал паллету «поддоном» («это разговорное, Кротов, в документации извольте писать грамотно»).

Правило работало безупречно. Что бы там ни сидело в Севастьянове или над Севастьяновым, слово «жертвоприношение» оно принимало как правильный пароль и пропускало дальше.

— Ну-с, — препод наконец откинулся на стуле и снял очки. — Знаете, Кротов, я вами почти доволен. Чувствуется, что вы предмет не зубрили, а щупали руками. Где, если не секрет?

— Подрабатываю в ритейле, Пал Палыч. Ночные смены, приемка товара, работа с… — я на долю секунды запнулся, — специфическим клиентским сегментом.

— Похвально. Практика — лучший преподаватель, после меня, разумеется, — он раскрыл мою зачетку, и я невольно напрягся: не задымится ли.

Не задымилась. Ручка проскрипела по бумаге.

— Зачтено. Идите. И поток мне больше не оживляйте.

— Спасибо, Пал Палыч. Обещаю: всё живое останется за пределами документации.

Внутренний жабо-бухгалтер вскочил на лапы и исполнил победный танец на куче воображаемых монет. Зачет с первого раза, без пересдач, без сожженной зачетки и, что немаловажно, без принесения в жертву чего-либо материального. Идеальная сделка: расходы ноль, приход есть.

На выходе из аудитории я успел увидеть, как к кафедре идет Лера. Спокойная, как удав, и ровная, как стена. За нее можно было не переживать: эта девушка сдавала зачеты аномальному мирозданию с шести лет, Севастьянов на этом фоне тянул максимум на промежуточную аттестацию.

Я вышел в коридор и выдохнул. Здесь дышалось легче, паникой пахло слабее, только у дверей толпились еще не сдавшие, серые, как ноябрьское небо.

Через двадцать минут дверь выпустила Леру. По ее лицу нельзя было прочитать ничего, но зачетку она держала так, как держат оплаченный чек.

— Сдала?

— Естественно, — она пошла рядом. — Три вопроса, два прямых взгляда.

— Временное правило?

— В блокноте, — она не стала отпираться. — Они в нем сами появляются в нужный момент. Почерк старый, чернила выцветшие. У тебя?

— В кармане, — я вытащил свою бумажку и повертел. Надпись, кстати, уже бледнела, выцветая на глазах, как чек из дешевой кассы. — Обрати внимание на формулировку: «на период зачетного мероприятия». Канцелярит. Кто-то очень любит регламенты.

— И этот кто-то заранее знал, кому из аудитории Правило понадобится, — тихо сказала Лера. — Остальные сдавали сами, я следила. Гоша два раза ловил прямой взгляд и никаких жертвоприношений не поминал. И ничего, живой, даже не побледнел.

— Может, для остальных Правило не действует. А может… — я убрал выцветший скотч поглубже в карман, к долларам, — для остальных ставки другие. Мы с тобой, напоминаю, недавно засветились в одном закрытом клубе и планируем нехорошее против местного научного руководителя.

Мы переглянулись.

— Он знает, что мы придем, — сказала Лера. — Ловушка была расставлена точно на нас.

— Или хочет, чтобы мы думали, что знает, — я пожал плечами. — В любом случае, Правила защищают. В моем мире это называется «программа лояльности», и она всегда, запомни, всегда означает, что с тебя потом собираются получить больше, чем потратили.

— Пугающе здравая мысль.

— Я кассир. Мне за здравые мысли премию не платят, но и штрафа пока не выписывали.

Мы шли по коридору «Грошки» мимо стенгазет и расписаний, и я поймал себя на том, что машинально глажу воротник, под которым лежала звездочка с повзрослевшим Ильичом. Значок был гладкий, без рыжей… без налёта.

Значит, прямо сейчас нас никто не ел. По нынешним временам отличный результат для понедельника.

— Какие планы? — сказала Лера.

— Перекусить охота, да булки размять. А ты?

— А я в библиотеку, — она поправила прядь. — Хочу проверить одну вещь про Литейный корпус. Планы этажей за семидесятые годы.

— Только без самодеятельности, — напомнил я. — У нас договор: разведка, план «А», план «Б» и право вето. Никаких «еще пять минуточек» в подвалах.

— Кротов, это моя фраза.

— Вот и приятно вернуть ее владельцу. С сохраненным товарным видом.

Она фыркнула и свернула к переходу в «Литейку». А я пошел к гардеробу, на ходу прикидывая расклад: зачет в кармане, десять тысяч фальшивонастоящих долларов там же, рядом выцветший кусок чужой заботы на малярном скотче.

Живём.

В гардеробе тётя Валя выдала мне куртку с таким лицом, будто расставалась с последним родственником.

Хотелось шаурмы. Я как раз планировал сходить и закупиться до начала следующей пары.

Я накинул куртку на ходу и уже разворачивался к выходу, когда сзади прилетело:

— Денчик! Бро! Стой!

Стас?

Я замер. Мозг отказался на хрен обрабатывать это сочетание звуков. Ещё в пятницу в клубе я был «нищуком» и «Кротом», а теперь… бро?

Путь от нищука до бро я, выходит, проскочил рекордно быстро. Карьерный рост, каким его не видел ни один менеджер по продажам.

Стас догнал меня возле дверей, и я невольно отступил на полшага.

Внешне мажор пытался держать марку. Рубашка расстёгнута ровно на две пуговицы, виниры сияют.

Только лицо у него слегка посерело, глаза налились красным, а укладка сползла набок и торчала, как у человека, который заснул на кафельном полу.

Сладкий запах ударил следом. Дешёвая ваниль, а под ней медицинский спирт, будто больница решила испечь торт и провалила затею. От такого аромата хотелось отойти к окну, но Стас вцепился мне в рукав.

— Объясни, — выдохнул он. — Что за дичь происходит?

— Смотря какую дичь ты имеешь в виду. У нас в универе их малость до хрена ещё с первого курса…

— Да вот эту! — он ткнул пальцем в сторону аудитории, где принимали зачёт. — Почему ты Севастьянову втирал про жертвоприношение, а он это хавал, как дошик? Я сидел, слушал и думал, что у меня отходняк не отпустил. А потом смотрю, вся группа кивает, будто так и надо!

На пальце, которым он тыкал, белел криво наклеенный пластырь. На соседнем ещё один. Я насчитал четыре штуки на одной руке и не стал считать вторую.

— Кафедральный жаргон, — я аккуратно освободил рукав. — Пал Палыч любит, когда студент говорит на его языке. Ты методичку его открывал? Там половина текста про жертвы качеством ради сроков.

— Врёшь.

— Проверь. Стас, у тебя зачёт стоит?

— Стоит, — он сказал это без радости. — Я вообще не помню, что отвечал. Помню, что сел, помню, что встал. Между этим дыра.

— Хо, обычное состояние студента после выходных. Не переживай, у половины потока такая же дыра.

Мы вышли на крыльцо. Ноябрь встретил нас сыростью и трамвайным лязгом, и я с удовольствием вдохнул воздух, в котором не пахло ни паникой, ни ванилью. Стас дёрнулся за мной, как будто его тянуло на верёвке.

— Слушай, — он оглянулся на двери, понизил голос. — Мне после пар на работу.

— Ты работаешь? — я сделал вид, что не понимаю. — С каких пор?

— С субботы, — он дёрнул щекой. — Ты же там был, ты видел. Мне Сергунька фартук выдал и сказал, что я теперь в команде, в воскресенье надо сверхурочно поработать. Я думал, прикол. Пришёл домой, выспался, под вечер решил, что ну его, никуда я не поеду, пусть сами свои стёкла собирают.

Он замолчал и уставился на ступени.

— И?

— И в шесть вечера мои ноги встали и пошли, — сказал он ровно, слишком ровно. — Прикинь, я лежу, сериал смотрю. Потом раз, и я уже стою в прихожей и кроссовки зашнуровываю. А я не хочу их зашнуровывать. Я хочу лежать. А руки шнуруют.

Голос его дал трещину, и он тут же залепил её ухмылкой.

— Доехал до градирни на трамвае. Сам. То есть не сам, но ногами своими. Зашёл, взял швабру. Крот, я хэзэ, как это объяснить, но… я стоял внутри себя, как за стеклом, и смотрел, как мои руки полы моют. Три часа. Они там все стёкла с танцпола вымели, а я в это время думал: интересно, а в туалет они меня отпустят?

— Отпустили?

— В перерыв. По расписанию.

Я молчал, потому что жабо-бухгалтер внутри меня перестал танцевать и сел на кучу монет с очень нехорошим выражением на морде.

Вот, значит, как это выглядит. Не издалека, не в рассказах Аркадича про «корни», а вот так, на крыльце «Грошки», в облаке дешёвой ванили. Клуб взял Стаса на работу, выставил счёт на четыреста лет. Человек остался внутри, со своими мыслями про баню и пацанов, а тело перешло на баланс заведения как швабра или ведро.

Разница между мной и Стасом пока была ровно в одном: я мог снять жилетку и уйти в любую минуту, а Стас не мог даже отшнуровать кроссовки.

Именно это и происходит с человеком, когда в него «пускают Корни»?

— Ты чё завис? — Стас толкнул меня плечом. — Слушай, ты про Сергуньку что вообще знаешь? Он тебя по имени называл, будто вы кенты.

— Познакомились недавно. Заходит ко мне в магазин по ночам, квас берёт.

— Квас? — мажор моргнул. — Мужик держит клуб, где бухают тёлки с подсветкой, и ходит к тебе за квасом?

— Специфический квас, крафтовый. Ему нравится.

— Мутный он, — Стас мотнул головой. — Я так и знал. Он меня подставил, Крот. Разгром на меня списал, а там разгром был, я тебя умоляю. Столы, бар, потолок. Скажи честно, ты же видел. Это я один всё разнёс? Или там ещё кто был?

Я выбирал слова так, как выбирают яйца в лотке: осторожно и по одному.

Чернильная тварь из формул, которая вылезла из Стасовой груди и устроила дебош, в мой рассказ не поместилась бы при всём желании. Стас пока держался за реальность зубами, и выбивать эти зубы я не собирался.

— Ты поучаствовал, — сказал я. — Не буду врать, поучаствовал заметно. Но там, кажется, был ещё кто-то. Здоровый такой, и черный, он больше всего и покрошил. Мы с Лерой сидели за диваном, темно, лазеры эти, всего не разглядели.

— Вооот! Здоровый и черный! — Стас хлопнул себя по бедру. — Вот! Сто пудов чей-то важный сын из Африки на обучении! Таким все прощают! Громил не я один, а всех собак на меня повесили! Классика. Какой-то бухой бугор снёс бар, а платить Стасику, потому что Стасик рядом стоял.

— Так и выходит.

— Знаешь, я думаю, мне подсыпали что-то, — он говорил быстро и с облегчением, как человек, нашедший наконец ответ в конце учебника. — Синтетику какую-то в коктейль. Отсюда всё. Щупальца, свет этот, руки сами шевелятся. Есть такие вещества, я читал, они на моторику влияют. Пацаны рассказывали, у одного после химии месяц ногу вело. Вот и со мной так же, из-за этого руки-ноги не слушаются!

— Возможно, — согласился я.

Я очень сомневался, что существуют препараты, способные заставить человека драить пол против его воли, но ладно. Если Стасу так проще, опровергать не буду. Ему нужно время, чтобы осознать новую реальность.

— Точно тебе говорю, Крот. Иммерсивный клуб, аниматроника, а под коктейль дрянь подмешивают, чтоб клиент думал, что он в матрице. Схема. И ещё эту хрень на шее нарисовали, я смывал, не смывается. Татуировочная краска, наверное.

Пока Стас излагал мне свою теорию про синтетику, его левая ладонь легла на латунный поручень крыльца и начала тереть его рукавом куртки. Методично, с нажимом, круговыми движениями. На поручне ничего не было, я специально посмотрел. Рука тёрла невидимое пятно, а сам Стас в этом как будто не участвовал.

Я перевёл взгляд с руки на его лицо и обратно. Он не замечал. Как не замечают, что притопывают ногой под музыку.

— Стас.

— Чего?

— Ничего. Продолжай.

Он продолжил, а рука перешла на следующий сантиметр поручня.

— Да я ментов вызову! — Стас наконец дошёл до следующей стадии. — Реально. Напишу маляву. Они этот неоновый курятник вперёд ногами вынесут, там же явно нелегальный оборот. Антисанитария, кровь у клиентов берут без лицензии!

— Сомневаюсь, что полиция тебе поможет.

— В смысле?

— В прямом. Предположим, ну приедут менты, зайдут в градирню. Осмотрятся, но по визуалу там полный порядок. А если и заметят что-то, — я пожал плечами, — у Сергуньки, поверь, все документы в порядке. Мужик, который вшивает Правила в китайскую катану, разрешение на торговлю оформит с закрытыми глазами. А кого не убедит бумажка, того убедит конверт.

— Катану? Какую катану?

— Не важно. Забей, — я небрежно махнул рукой, поняв, что случайно сболтнул лишнего.

Но Стас впитал.

— Не, ну ты всё-таки с ним кент, — мажор прищурился. — Знаешь много.

— Чел, я кассир. Мне положено знать про клиентов больше, чем им бы хотелось.

Он помолчал, глядя на трамвайные пути. Из-за угла выползала «шестёрка», и я заметил, как Стас подался к ней всем телом, а потом с усилием остался на месте. Ноги, судя по всему, уже строили маршрут.

— И что мне делать? — спросил он тихо.

Вопрос застал меня врасплох. От Стаса я ждал чего угодно, кроме честного вопроса.

Я подумал секунду и выдал единственный совет, который знал. Тот, что сам себе выписывал каждую ночь на смене, глядя на очередную тварь в рваном пальто.

— Изучи это место. Раз уж тебя туда всё равно ноги носят, смотри, где что лежит, кто кому подчиняется, как оплачивают, кто на чём палится. Каждая система течёт. У любого клуба есть склад, есть учёт и есть человек, который на этом учёте ворует. Найди дырку. Через неё и вылезешь.

— Ты предлагаешь мне карьеру там строить? — Стас уставился на меня так, будто я предложил ему сожрать поручень.

— Изучи механику. Миллиардеры, между прочим, иногда отдают своих сыновей к конкурентам на рядовые должности. Чтобы те прохавали структуру с самого низа и потом знали, за какие ниточки дёргать.

— Какая нахрен рядовая должность? — взвыл он. — Крот, я блевотину теперь с пола тряпкой вытираю! Чужую! Там один в углу плакал и блевал, а я за ним подтирал, и меня спросить забыли!

Левая рука на этих словах ускорила темп на поручне. Латунь под рукавом уже начала блестеть.

— Значит, ты знаешь, где стоят тряпки, — сказал я. — Это больше, чем знает любой гость. Начало положено.

— Ты больной.

— Я практичный. Ты сам сказал: тебя ноги туда всё равно приведут. Можно идти и выть, а можно идти и запоминать.

Стас посопел, потом мотнул головой, и цепь на шее звякнула.

— Не. Я по-другому решу, — он выпрямился, и в голосе прорезалась знакомая наглость. — Я бате всё расскажу. Прям сегодня. Он меня, конечно, выпорет за то, что опять влез в дерьмо, но… Батя с парнями приедет на трёх машинах, и они этого Сергуньку на глобус натянут.

Я вздохнул. Ничего хорошего в этой идее не было, но и отговаривать Стаса я не собирался. Все равно бесполезно.

— Удачи, — сказал я. — Только сделай одолжение. Потом расскажи, как всё прошло.

— Естественно, расскажу, — фыркнул он. — Ты ещё пожалеешь, что не вписался. Батя с ними за полчаса разберётся.

Трамвай подошёл к остановке и распахнул двери. Стас дёрнулся к нему, как на поводке, но успел обернуться.

Рука, только что тёршая поручень, отцепилась от него. Стас протянул ее мне для рукопожатия.

Я посмотрел на неё. На пальцах несколько пластырей, а сама ладонь холодная, как из холодильника, и пахнет всё той же ванилью. И пожал.

— Ты норм, Крот, — сообщил Стас с таким видом, будто вручал мне грамоту. — Странный, но нормальный.

— Ну… типа спасибо.

— Сорян, если чем обидел. Бывай.

Он побежал к трамваю, и я смотрел ему в спину. Его левая рука уже тянулась к поручню вагона, чтобы взяться за него и, я не сомневался, начать тереть.

Двери сомкнулись, «шестёрка» лязгнула и повезла его к градирне.

Перекусив шавухой и немного прогулявшись, я успешно вернулся назад в универ.

В холле пахло сосисками в тесте и мокрыми куртками. Я поднялся на четвёртый и побрёл к переходу в другое крыло по длинному коридору мимо зелёных дверей. Навстречу и параллельно со мной двигался жидковатый студенческий поток.

Думал я про Стаса. Про руку, которая полировала латунь, пока хозяин строил планы на батю. Про то, как аккуратно можно перестать быть человеком: не в одну ночь, не с криком, а по расписанию, с перерывом на туалет.

— Денис.

Голос прилетел сзади, ровный и негромкий. Я не успел обернуться, потому что увидел кое-что странное впереди.

Студенты расходились. Не бежали, не ускорялись, ничего кинематографичного. Просто пара девчонок у окна вспомнила про дела и свернула в аудиторию, двое парней у расписания разошлись в разные стороны, а группа с рюкзаками разом решила, что лестница в другом конце этажа им подходит больше. За семь секунд коридор длиной в перрон опустел так, будто его пропылесосили.

Лампы гудели над головой. Одна мигнула.

Я обернулся.

Метрах в пяти стоял студент в чёрном худи. Обычном, из масс-маркета, с потёртостями на манжетах. Капюшон надвинут, руки в карманах, ни сумки, ни рюкзака, ничего. Ничего студенческого.

Свет в коридоре был вполне нормальный, дневной, из высоких окон. Но под капюшоном темнота лежала густая, словно кто-то налил туда чёрного кофе.

Я попытался разглядеть лицо и тут же пожалел.

Левый глаз заслезился. В затылке зачесалось изнутри, где никак не почесать.

Так бывает, когда пытаешься прочитать штрих-код, смазанный на упаковке. Сканер пищит, глаз бегает по полоскам, а мозг отказывается складывать их в что-то разумное. Я видел, что там есть лицо, но не мог сказать, как оно выглядит. Мозг закрывал этот вопрос, как браузер закрывает вкладку, которая жрёт слишком много памяти.

Перевёл взгляд на плечо. Зуд ушёл, слеза высохла. Плечо было самым обычным плечом.

Ладно. Смотрим на плечо.

И я его узнал. Не лицо, узнавать там было нечего, а… Короче, лекция в аудитории четыреста два, четвёртый ряд, место двенадцать, ноябрь, мои первые дни в Магазе. Бумажка с малярным скотчем с временными правилами.

Мы с Лерой тогда еще не знали тайны друг друга, но вдвоем, не сговариваясь, поставили ноги на металлические перекладины столов.

Это был тот самый чел, который возник в аудитории из ниоткуда под самый звонок. Хотя за время лекции к нам никто не заходил.

Правило первое из той бумажки всплыло само: не разговаривай с ним, выполни просьбу молча, ни в коем случае не смотри на пальцы.

Руки чел держал в карманах. Как любезно с его стороны.

— Есть свободная минутка? — спросил капюшон любезно, приглашая к диалогу. — На пару слов.

Я обязан выполнить его просьбу… но и разговаривать с ним нельзя.

От Автора:

Привет, бесплатная часть завершена, следующая глава доступна платно. Спасибо за вашу поддержку!

✨ Дополнительные бонусы за награды к книге:

Наградка 50 ₽ и выше — чибик Леры будет охранять ваш профиль. Наградка 1 000 ₽ и выше (или суммарно 1 000+ р. за все награды к этой книге) — внесу ваш ник/имя в «Золотой Чек» с авторской благодарностью в финале книги.