Будильник в телефоне заорал ровно в восемь, и я открыл глаза с той скоростью, с какой это умеют делать только курьеры со стажем и продавцы аномальных ларьков.

Первым делом ощупал тушку. Голова на месте, руки-ноги в комплекте, поясница ноет в пределах нормы.

Ночью, в 3:33, я принял вторую каплю кваса, и на этот раз обошлось без экскурсий в открытый космос. Ни Бездны, ни налоговых споров с мирозданием.

Даже ложка в обсидиан не превратилась в этот раз. Подозрительно, но ладно.

Видимо, Вселенная поняла, что связываться с голодным студентом себе дороже, и решила больше не отсвечивать.

Я сел на раскладушке и проверил тень. Она послушно села вместе со мной, подняла руку вместе со мной, почесала затылок вместе со мной. Я специально кашлянул.

Голова тени осталась неподвижной, как у почетного караула.

— Опять двадцать пять, — сказал я ей. — Слушай, ну кашель не заразный. Можешь хоть разок поучаствовать, для приличия.

Тень промолчала. Ну и ладно, зато во всем остальном ведет себя примерно, а идеальных соседей не бывает. Я вон тоже храплю иногда, и ничего, Котя терпит.

Сходил в туалет, проверил еще один пункт из чек-листа Рейвера. Моча не светилась. Отличная моча, без единого люмена. Живем.

Котя встретил меня у двери подсобки требовательным «мяу» ноль-восьмого калибра, что в переводе означало «миска пуста, подчиненный, а рабочий день уже начался».

Миска по факту была полна наполовину, Котя недоел со вчера, но кого это волнует?

— Доброе утро, начальник, — я досыпал ему корма. — Докладываю: сотрудник Кротов жив, тень дисциплинированна, биологические жидкости в норме. Замечаний нет.

Котя сунул морду в миску, показывая, что доклад принят и можно быть свободным.

В дверь заколотили. Через глазок я увидел знакомый одуванчикообразный контур головы и открыл засовы.

— Осподи, студент, ты чего заперся, как в блокаду, — тётя Зина протиснулась мимо меня, шурша пакетом. — Автобус сегодня опоздал, водитель новый, дороги не знает. Куда только берут таких, грехи наши тяжкие.

— Доброе утро, Зинаида Петровна.

— Доброе оно у тех, кто до обеда спит, — она повесила кофту, нацепила фартук и водрузила на прилавок свежий сканворд. — Касса сведена?

— Сведена. Чайник горячий.

— Вот это по-людски, — она глянула на меня поверх очков. — Растёшь.

Телефон завибрировал. Сообщение от абонента «Сергунька Катана Вжжик (не брать трубку после 23:00)».

«Хой, Стажер! как, квас, зашёл? отпиши чё как»

Я набрал:

«Норм. Две капли осилил. Глюков нет, тень адекватна, но кашлять отказывается. Отрыжка больше не дзинькает».

Ответ прилетел мгновенно.

«тень не кашляет — это база, не парься. значит она брезгливая, повезло. главное чтоб не кашляла БЕЗ тебя»

И следом, без паузы:

«и вот еще. пока ты на квасе — НИКАКИХ желтых леденцов от кашля. вообще. по моему опыту от них самая жесткая побочка из возможных! особенно если леденцы старые и на них корочка застарелая. если такой видишь — не бери даже бесплатно. ОСОБЕННО бесплатно»

Я перечитал сообщение два раза и почувствовал, как внутри что-то неприятно щелкнуло, будто ценник переклеили прямо у меня на глазах.

Вчерашний мент. Участковый, который заходил вечером, вроде обычный дядька в форме, задавал скучные вопросы про режим работы. И под конец, уже уходя, протянул мне на ладони леденец.

Сахар, значит, повышает…

Совпадение? Возможно. Мужик выглядел как стопроцентный участковый: усталые глаза, потертая папка, ботинки, знавшие лучшие десятилетия. Котя на него не шипел, а дрых в коробке кверху пузом.

Но я на всякий случай записал в заметки телефона: «Мент + желтый леденец. Следить». Паранойя денег не просит, а жизнь иногда спасает, это я уже усвоил на уровне спинного мозга.

«Понял, — отписал я Рейверу. — А если уже предлагали?»

«кто???»

«Участковый вчера. Я отказался».

Пауза затянулась секунд на тридцать, что для Рейвера было эквивалентом часового молчания обычного человека.

«молодец что отказался. следи за ним. если еще раз предложит — возьми, но не ешь, заверни в фольгу и мне передай. Я сам схаваю с кайфом»

Прекрасно. Теперь у меня в списке подработок появился пункт «сбор подозрительных леденцов у сотрудников МВД». Резюме растет на глазах.

Я пошел в подсобку переодеваться к универу. Понедельник, две пары, плюс зачёт, плюс семинар по складской логистике, на котором препод любит вызывать тех, кто выглядит невыспавшимся. То есть меня, всегда и стабильно.

Снял с крючка пиджак, тот самый, купленный под чутким руководством Леры для похода в «Полночь». Решил надеть его и в универ: во-первых, Лера утверждала, что к прилично одетым людям аномалии липнут реже, а во-вторых, за такие деньги он у меня будет отрабатывать каждый рубль, даже если для этого придется ходить в нем в душ.

Тряхнул пиджак, и из внутреннего кармана что-то выпало и звонко ускакало под раскладушку.

Кряхтя, я полез доставать. Пальцы нашарили холодный металл.

Октябрятский значок. Красная звездочка с портретом Ильича в центре, та самая, что я выторговал у Аркадича на барахолке. Заряжена, по его словам, «верой миллионов советских детей в Порядок и Систему», лучшая защита от хаоса Изнанки, эксклюзив, антиквариат, мамой клянусь и вот это вот всё.

Я поднес значок к глазам и нахмурился.

В клубе, я это отчетливо помнил, значок начал покрываться ржавчиной. Рыжий шершавый налет полз по звезде, пока мы сидели в кабинете Рейвера, и я еще подумал тогда, что защита, видимо, расходуется, как заряд батарейки.

Сейчас звезда сияла девственной чистотой. Ни пятнышка, ни точечки. Эмаль гладкая, металл блестит, хоть сейчас на грудь пионервожатой.

— Так, — сказал я вслух. — Ильич. И как это понимать?

Котя, пришедший проконтролировать мои сборы, зевнул. В его системе координат вопрос явно не тянул даже на четверть сосиски.

Я сел на раскладушку и стал вертеть значок в пальцах, как учил меня внутренний аудитор: если товар ведет себя странно, проверь всю накладную с самого начала.

Пункт первый. Дед. Дед у меня был октябренком году эдак в шестидесятом и любил рассказывать про это за чаем. И что-то в его рассказах сейчас царапало память, как заусенец на пальце.

Я закрыл глаза и стал вспоминать. Дача, чай с сушками, дедов голос… «А на звездочке нашей, Дениска, Ленин был маленький. Кудрявый такой пацаненок, пухлощекий, как ты в детском саду…»

Я открыл глаза и посмотрел на значок.

На меня с эмали смотрел лысый Ильич. Взрослый, с бородкой, канонический, как с плаката.

На октябрятских значках Ленин всегда был ребенком. Всегда. Это же весь смысл: октябрята — внучата Ильича, вот вам Ильич в их возрасте, растите похожими.

А у меня на звезде вождь был… взрослым.

— Либо мне продали эксклюзивную версию, — медленно сказал я Коте, — либо портрет на значке взял и вырос. Повзрослел. Возмужал, так сказать, в процессе эксплуатации.

Котя посмотрел на меня с выражением «и этот человек называет себя материалистом».

Пункт второй, и тут во мне проснулись остатки школьной химии, той самой, за которую у меня была четверка исключительно из-за поведения. Такие значки штамповали из алюминия. Дешево и массово.

А алюминий, если что, физически не умеет ржаветь. От слова «совсем». Он покрывается оксидной пленкой, но она прозрачная, тонкая и невидимая глазу. Рыжей шершавой ржавчины на алюминии не бывает так же, как не бывает недостачи в пользу продавца.

Я потер звезду пальцем. Идеально гладкая поверхность, ни намека на шершавость.

Тогда что за рыжая дрянь ползла по нему в клубе? И главное, куда она делась? Ржавчина не рассасывается сама, это вам любой владелец «Жигулей» подтвердит со слезами на глазах.

Загадки множились быстрее, чем штрафы в терминале.

И тут я совершил ошибку. Я вгляделся в лицо Ильича.

Вчера, готов был поклясться, вождь смотрел с эмали сурово. Стандартный такой прищур, «а ты записался добровольцем». А сегодня… сегодня уголок губ был чуть приподнят. Едва заметно, на миллиметр, но приподнят.

Легкая, ироничная полуулыбка человека, который знает про тебя что-то смешное, но пока не говорит.

Я моргнул. Улыбка осталась на месте.

— Так, стоп, — сказал я сам себе. — Вариант первый: он всегда так выглядел, а я себя накручиваю после двух капель кваса. Вариант второй: Ленин на значке реагирует на происходящее и сейчас находит мою жизнь забавной. Вариант первый мне нравится больше. Голосуем. Единогласно.

Котя воздержался.

Была мысль рвануть на барахолку и потрясти Аркадича: дескать, уважаемый, что за самообновляющийся товар вы мне впарили, где сертификат соответствия? Но я знал этот типаж торгашей как облупленный. Старик закатит свой слепой глаз к небу и заведет шарманку: «Товар редкий, живой, дышащий, скажи спасибо, что растет, а не усыхает, с тебя доплата за развитие».

Нет уж. Сначала независимая экспертиза.

А независимый эксперт у меня в наличии был ровно один: носит кожанку и черный блокнот с замочком и знает про Изнанку больше, чем весь Аркадич вместе со своим глазом.

— Покажу Лере, — решил я. — Пусть глянет своим фирменным взглядом сквозь человека.

Я поднес значок к лицу и сказал строго, как говорю мутным ночным клиентам:

— Слушай сюда, Владимир Ильич. Не знаю, что ты такое и куда растёшь такой красивый, но у нас с тобой трудовые отношения. Ты меня защищаешь, я тебя ношу и протираю. Улыбаться разрешаю, ржаветь запрещаю, разговаривать — только по предварительной записи. Вопросы?

Вождь иронично молчал. Полуулыбка, кажется, стала на полмиллиметра шире, но тут я уже допускал, что у меня дрогнула рука.

Я приколол значок с внутренней стороны воротника, чтобы снаружи не отсвечивал. Незачем всему трамваю знать, под чьим я тут прикрытием.

Собрал рюкзак: ноутбук, блокнот, ручка-мультитул на законное место в карман. Глянул на дедовы часы — 8:34, трамвай через одиннадцать минут, поедание бутерброда на ходу входит в тайминг.

В зале тётя Зина уже вела неравный бой со сканвордом.

— Студент, — окликнула она, не поднимая головы, — река в Африке, три буквы, вторая «и»?

— Нил.

— О. Соображаешь, — она вписала буквы. — А чего это ты в пиджаке, как на похороны?

— Имидж, Зинаида Петровна. Говорят, к прилично одетым людям меньше липнет всякая… — я запнулся, — шпана.

— Шпане твой пиджак до лампочки, — авторитетно возразила она. — Шпана на морду смотрит. Ходи с моей мордой, вообще никто не пристанет, проверено сорока годами стажа.

С этим было трудно спорить. Иногда мне казалось, что Аура Великого Пофигизма тёти Зины отпугивала даже тех, кого не брал УФ-прожектор.

— Котя кормлен, — доложил я. — Если зайдет участковый и будет угощать леденцами, не берите.

— Осподи, — она наконец подняла на меня глаза поверх очков. — Больно надо. У них леденцы всегда паленые, еще с советской власти. Один такой меня в восемьдесят шестом барбариской угощал, потом полсклада описали. Иди учись давай, умник.

Я почесал Котю за ухом на дорожку, тот благосклонно муркнул, выдав мне утреннюю порцию психоустойчивости, и я вышел на улицу.

Утро над Чернопрудовом стояло серое и честное. Пахло мокрой листвой и трамвайными рельсами, вывеска над ларьком погасла до вечера, и «ПРОДУКТЫ 24» выглядели самым обычным ларьком в самом обычном спальнике.

Я шел к остановке и чувствовал за воротником прохладу звездочки.

Трамвай вывернул из-за тополей, дребезжа всеми суставами, и я побежал, придерживая рюкзак.

Успел. В понедельник это уже считается победой.

Лера написала мне еще в трамвае, коротко и по-деловому, в своем фирменном стиле:

«Переход между корпусами. 10:40. Давай поболтаем до зачета. Не опаздывай, Кротов».

Я хмыкнул. Мы вроде перешли на «ты» и на имена, но в переписке она иногда возвращалась к фамилии. Видимо, «Кротов» в ее системе координат означало деловой режим, а «Денис» выдавался по праздникам и после совместной блевоты в кадку с фикусом.

Стеклянный переход между «Грошкой» и «Литейкой» встретил меня фирменным сквозняком, который дул тут круглый год, независимо от сезона, погоды и законов физики. Место было гиблое в бытовом смысле: студенты пробегали его рысью, не задерживаясь, поэтому для приватных разговоров переход подходил идеально.

Лера стояла у окна и смотрела на трубу ТЭЦ. Черная кожанка, пепельные пряди, тяжелые ботинки. Со стороны — просто самая красивая девушка потока задумчиво скучает. Вблизи было видно, что взгляд у нее сосредоточенный, и верхние углы перехода она уже проверила.

— Привет, — сказал я. — Ты как вообще? Отошла от жесткого клубняка?

— Спала два часа, но это моя норма, — она повернулась. — Ты к Севастьянову готов?

— Смотря что считать готовностью. Формулы помню, методичку неделю читал за кассой между клиентами. Если он спросит про оптимизацию складских остатков, я ему такое расскажу из личной практики, что он заплачет и поставит автомат.

— Из личной практики лучше не надо, — серьезно сказала Лера. — Особенно про ночные поставки через дыру в полу.

— Обижаешь. Я профессионал, у меня две реальности и двойная бухгалтерия по каждой.

Она почти улыбнулась, на те самые полмиллиметра, которые у нее означали хорошее настроение. Я решил, что момент подходящий, и перешел к делу.

— Слушай, я тут в трамвае итоги подбивал по нашему культпоходу в «Полночь». Инвентаризация впечатлений, так сказать. И у меня есть одна мыслишка.

— Какая?

— Пока вы с Рейвером беседовали, а я подглядывал… В общем, кроме вас двоих в кабинете был кто-то третий. Невидимый. Рейвер ему третий бокал налил и сигарету предложил, я лично видел.

— Там было только два бокала, — нахмурилась Лера. — А сигарет я не помню… И вообще, как именно ты подглядывал?

— Позже расскажу. Самое главное, это нечто прислало мне СМСку со словом: «Отвернись».

Я много чего повидал за последние недели, но такого мне видеть еще не доводилось: Лера Соколова побледнела. По-настоящему, до серости, так что стрелки на глазах стали казаться нарисованными на бумаге.

Рука ее сама собой потянулась к кулону.

— Ты… — она сглотнула. — Ты уверен?

— Оно знало, что я вижу вас.

— И что ты сделал?

— Ну как что, — я пожал плечами. — Отвернулся. Но не сразу.

— Что значит «не сразу»?

— Значит, что бесплатно я не отворачиваюсь. Это же услуга. Услуги оплачиваются.

Несколько секунд Лера смотрела на меня так, будто пыталась понять, на каком именно слове я сошел с ума. Потом заговорила тихо и очень отчетливо, как с ребенком, стоящим на карнизе:

— Кротов. Скажи мне, что ты не торговался с невидимой сущностью в клубе, набитом древними тварями.

— Не скажу, потому что торговался. И довольно успешно.

— Ты идиот.

— Я идиот с прибылью, а это уже совсем другая налоговая категория, — я полез во внутренний карман. — Не веришь на слово, вот зацени.

И вытащил несколько купюр. Они до сих пор были ледяными, будто час пролежали в морозилке, и холодили пальцы через бумагу.

— Эта штука мне заплатила, чтобы я отвернулся. Единственный дефект партии: серийные номера на всех бумажках одинаковые. Так что тратить придется по одной и в разных местах, но я не гордый.

Лера взяла верхнюю купюру двумя пальцами, как берут улику. Посмотрела на просвет. Согнула. А потом сделала то, чего я не ожидал: поднесла к лицу и понюхала.

И вот тут я увидел, как за ее глазами что-то щелкнуло и сложилось. Так щелкает кассовый терминал, когда штрих-код наконец считался.

— Пергамент… — прошептала она. — Старый пергамент и духи. Женские, с горчинкой, как полынь пополам с медью…

— Лера?

— Это «Старая Кровь», — она подняла на меня глаза, и в них плескалось что-то среднее между ужасом и восхищением. — Парфюм. На Изнанке он вроде визитной карточки, его носят только… — она запнулась, подбирая слово, — очень старые дома. Аристократия. Настоящая, из тех, на кого простым смертным даже смотреть не положено без приглашения, не то что…

Она осеклась и потрясла головой, будто вытряхивая из нее лишнее.

— Кротов. Ты умудрился стрясти десять тысяч долларов с хтонической аристократки. Ты хоть понимаешь масштаб? Люди веками служат таким за право поцеловать перчатку, а ты ей прайс выкатил.

— Ну, во-первых, не прайс, а встречное предложение, — уточнил я. — Во-вторых, она согласилась без торга, значит, я еще и продешевил. Досадно, конечно, но опыт.

— Продешевил⁈ — вот теперь Лера разозлилась по-настоящему, шепотом, но с таким напором, что стекла перехода, по-моему, слегка запотели. — Ты понимаешь, что она могла тебя размазать по этой смотровой тонким слоем? Высушить, вывернуть, забрать твое имя, и никто бы даже не узнал, куда ты делся?

— Понимаю. Поэтому и торговался.

— Это как связано⁈

— Напрямую, — я загнул палец. — Пункт первый: в клубе действует Правило, кровь проливать нельзя, за каждую каплю долг. Она гостья, я гость, Правило общее. Пункт второй: буянить на чужой территории у аристократов не принято, чёткие пацаны… лорды уважать перестанут, это уже даже я усвоил. Пункт третий: пока идет торг, идет разговор, а пока идет разговор, я собираю информацию и тяну время. Молча отвернуться я всегда успею, а вот узнать, что тварь платежеспособна и играет по правилам, можно только через сделку.

Лера открыла рот. Закрыла. Покрутила серебряное кольцо на большом пальце, раз, другой.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она наконец. — Что это даже логично. Ты только что описал протокол переговоров с высшей сущностью, до которого некоторые не доживают за всю карьеру… Но что самое отстойное, ты вывел его из опыта работы с алкашами у ночного окошка!

— Клиент есть клиент, — скромно сказал я. — Разница только в валюте и количестве измерений.

Купюру она мне вернула, предварительно вытерев пальцы о джинсы. Я убрал обратно, поближе к телу. Пусть лежит, есть-пить не просит, а доллары, как известно, не пахнут. Ну, почти.

— Ладно, — Лера отвернулась к окну, собирая обратно свою ледяную броню. — Что еще я должна знать из твоей… инвентаризации?

— Главное, собственно, вот что. Рейвер знал про эту гостью. Наливал ей, любезничал, воздушный поцелуй в конце послал… но последнее не точно, я предполагаю. То есть пока мы с тобой думали, что ведем приватные переговоры о Профессоре, в комнате сидел слушатель, приглашенный лично Хозяином. Наш союзничек слил нас третьей стороне еще до того, как мы рты открыли.

Лера молчала, глядя на трубу ТЭЦ.

— И у меня версия, — продолжил я. — А вдруг эта дама вообще из команды Профессора? Мало ли, может у них там… не знаю, как это у сущностей называется. Совместные проекты.

— Нет, — Лера качнула головой сразу, без раздумий. — Исключено. Ты не понимаешь расклада. Профессор — тварь советской закалки, из тех, что родились в очередях и лабораториях. А «Старая Кровь» — это дореволюционные дома, старая аристократия. Они друг друга физически не переваривают. Для нее Профессор — выскочка и лабораторная плесень, а для него она — недобитый класс. Скорее Котя твой с пылесосом подружится.

— То есть враг моего врага?

— То есть неизвестная фракция, которая пока заплатила тебе за скромность, — отрезала Лера. — Радоваться рано. Возможно, рейвер связан с садовыми. А они были бы рады подрезать крылья советским.

— Я и не радуюсь. Я амортизирую, — я похлопал по карману с долларами. — Но вывод по Рейверу у меня простой: мутный типок. Дружить с ним надо, кто спорит, вежливо, с улыбочкой, как с крупным поставщиком. Но закладываться на него как на союзника я не буду. Нужны запасные варианты. Диверсификация рисков, если по-нашему, по-складски.

— Диверсификация, — повторила Лера, и уголок ее рта дрогнул. — А квас ты пил, диверсификатор? Не по его ли гайду? Одна капля в 3:33, пластиковая ложечка, лук, думать про НДС?

Вот умеет она бить по слабым местам, ничего не скажешь.

— Это другое, — пробубнил я.

— О, классика.

— Нет, ну реально другое, понимать надо! — я начал загибать пальцы. — Во-первых, квас мой, в смысле магазинный, из моего Нижнего Ящика. Не тот компот, что в клубе разливают. Во-вторых, травить меня Рейверу невыгодно чисто экономически: ему нужен свой человек в Магазине, живой, с рассудком и правом подписи. Мертвый кассир скидок не выбивает.

— А ты ему еще и скидки выбивать собрался?

— А чего добру пропадать. Он мой лучший клиент по спецассортименту, платит пятитысячными. Пусть думает, что купил меня с потрохами, лояльный поставщик спит спокойнее. А я тем временем… — я развел руками, — диверсифицируюсь.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом.

— Знаешь, когда я тебя первый раз увидела на потоке, я думала, ты просто нищий задрот с задней парты.

— Технически всё верно.

— А ты нищий задрот с задней парты, который разводит древних аристократок на бабки и планирует использовать самого опасного психопата Изнанки как дойного клиента. Я даже не знаю, гордиться мне или бежать от тебя подальше.

— Можно совмещать. Многие так и делают.

И тут я вспомнил про второй пункт повестки. Отогнул воротник и отколол значок.

— Кстати, раз уж у нас планерка. Глянь экспертным взглядом. С ним творится какая-то ерунда, а гарантийный талон Аркадич не выдал.

Я выложил Лере всё по порядку: ржавчину в клубе, которой на алюминии быть не может, ее бесследное исчезновение, взрослого Ильича вместо положенного кудрявого пацаненка и полуулыбку, которой вчера то ли не было, то ли была, но я себя накрутил.

Лера слушала не перебивая, только глаза у нее сужались с каждым пунктом. Потом протянула руку:

— Дай.

Значок лег ей на ладонь. Она поднесла его к своему кулону, медленно, сантиметр за сантиметром, как подносят магнит к компасу.

На черном обсидиане проступила изморозь. Тонкая, едва заметная, будто кто-то дохнул зимой на стекло. Кулон леденел, но лениво, вполсилы, без той паники, с которой он реагировал в клубе.

— Так, — Лера прикрыла глаза, прислушиваясь к чему-то своему. — Изнанка в нем есть. Но немного, фоново. Не тварь, не паразит, не ловушка. Скорее… — она поискала слово, — след. Как ожог, который заживает.

— Переведи для кассира.

— Твой Ильич в клубе принял удар на себя, — она открыла глаза. — Та ржавчина, которой не бывает на алюминии, скорее всего и была тем, что летело в тебя. Дрянь, сглаз, чье-то внимание, не знаю. Значок ее впитал, переварил и восстановился. Аркадич, как ни противно это признавать, не соврал: вещь заряжена и работает.

— А взросление вождя? А улыбка?

— А вот это, — Лера вернула мне значок, и мне показалось, что сделала она это с некоторым облегчением, — я объяснить не могу. В моем блокноте про растущие портреты ничего нет. Могу только сказать, что враждебности в нем ноль. Кулон на угрозу реагирует иначе, поверь, я знаю разницу.

— То есть носить можно?

— Нужно. Береги его, Кротов. Такие вещи дважды не покупаются. И… — она помедлила, — если Ильич еще подрастет или, не дай бог, начнет седеть, скажи мне сразу. Запишу в блокнот.

— Договорились. Заведу на него карточку учета, как на матценность, — я приколол звезду обратно за воротник. — Ежедневный осмотр, отметка о состоянии, подпись ответственного лица.

— Ты и с котом так же?

— Котя сам ведет учет. Я у него прохожу по графе «расходный персонал».

Лера фыркнула. По коридору со стороны «Грошки» уже тянулись первые одногруппники с видом приговоренных: до зачета оставалось пятнадцать минут, и народ подтягивался к аудитории Севастьянова, как на эшафот с электронной очередью.

Мы пошли следом, не сговариваясь сбавив шаг, чтобы не догонять толпу.

— Слушай, а Севастьянов вообще как принимает? — спросил я. — Он у нас вроде в первый раз?

— Девочки с соседнего потока говорили, что нудно принимает. С пристрастием, любит валить на терминологии, — Лера поправила прядь. — Но есть лайфхак: он тает, когда приводишь примеры из реальной практики. Только ты с этим осторожнее, сам понимаешь. Начнешь про свою подземную логистику рассказывать, и мы оба поедем не на пересдачу, а в места поспокойнее.

— Да ладно, у меня полно легальных примеров. Вот, скажем, оптимизация ассортиментной матрицы под два непересекающихся клиентских сегмента с разными часами активности…

— Денис…

— Что? Всё чисто. Дневной сегмент — бабушки, ночной сегмент — просто очень необычные физлица. С точки зрения логистики никакой разницы: приход, расход, остаток.

— Однажды тебя посадят, — вздохнула Лера. — И даже не за то, за что следовало бы.

— Не посадят. У меня жаба на опыте и покровительство даже не знаю кого. Система своих не бросает.

— Вот это меня и пугает.

У дверей аудитории уже гудела очередь. Вика из лериной свиты стрельнула в меня привычным недовольным взглядом, дескать, опять этот нищеброд трется возле нашей королевы. Я вежливо кивнул ей, как кивают проблемным, но платежеспособным клиентам.

Лера остановилась, вытащила из сумки методичку и стала листать с таким лицом, будто и не было никаких аристократок, невидимых курильщиков и заиндевевших кулонов. Броня встала на место, стрелки смотрели строго, королева вернулась к подданным.

Только перед самой дверью она наклонилась ко мне и сказала тихо, одними губами:

— Доллары до конца недели не трать. Дай мне сначала проверить их по одному источнику.

— Проценты за хранение, — так же тихо ответил я.

— Ты за свою крутость проценты не берешь, я решила. И, Денис…

— Ась?

— Хорошо сработал в той комнате. Правда.

И скрылась в аудитории раньше, чем я придумал остроумный ответ.

Я постоял секунду, потрогал сквозь воротник теплый металл значка и пошел следом.

Оказавшись в аудитории, я сразу понял: что-то тут не так с вентиляцией. И с реальностью, кажется, тоже.

Духота стояла плотная, как в маршрутке в августе, хотя за окнами уже так то декабрь, хоть и пока без снега, и по идее из щелей должно было дуть. Воздух казался спертым и сладковатым, и где-то на заднем плане в нем висела нотка, которую я за последние недели научился опознавать безошибочно.

Так пахнет паника. Много паники, разлитой по большой таре.

Одногруппники сидели по рядам амфитеатра с серыми лицами и выглядели так, будто сдают не зачет по логистике, а кровь, причем всю. У Маши из лериной свиты тряслись руки над методичкой. Стас, недавно ставший уборщиком элитного клуба на ближайшие четыреста лет, держался за голову обеими руками. Даже вечно бодрый староста смотрел в одну точку и шевелил губами, как заклинатель.

Ну да. Университет — охотничьи угодья Профессора, а сессионный страх — его любимое топливо. Похоже, кухня работала на полную мощность, и мы все сейчас сидели внутри гигантской фритюрницы.

Я поймал взгляд Леры. Она едва заметно повела подбородком в сторону верхних углов аудитории и коснулась пальцем ключицы, где под водолазкой прятался кулон. Перевод не требовался: фонит, но не критично, жить можно.

Севастьянов восседал за кафедрой. Обычный пожилой препод: серый костюм, очки, стопка зачеток по левую руку, ведомость по правую. Никаких черных глаз, никакого мела. Обычный усталый человек, который за сорок лет преподавания возненавидел кросс-докинг чуть меньше, чем студентов.

— Заходим, рассаживаемся через одного, — проскрипел он. — Телефоны в сумки. Кто спишет, тот пересдаст. Кто спишет талантливо, тот пересдаст с уважением, но пересдаст.

Я выбрал парту в среднем ряду, не с краю и не по центру, идеальная позиция кассира: всё видно, сам не отсвечиваешь. Сел, полез в карман за ручкой.

И замер.

В кармане, кроме ручки-мультитула, что-то сухо скрипнуло и зашуршало. Что-то, чего я туда не клал, а свои карманы я, извините, знаю наизусть вместе с содержимым и его балансовой стоимостью.

Медленно, под прикрытием парты, я вытащил находку. На ладони лежал лист формата А4, с пожелтевшим малярным скотчем, сложенный вдвое.

На листе выцветшими чернилами было выведено:

'ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО (действует на период зачетного мероприятия).

Если Севастьянов не смотрит на тебя — отвечай строго по методичке.

Если Севастьянов смотрит прямо на тебя — добавь в ответ слово «ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ» или «ПРИНЕСТИ В ЖЕРТВУ», иначе твоя зачетка сгорит.

Удачи. Она понадобится'.

Я перечитал текст трижды. Потом еще раз, на случай, если с первых трех раз он постеснялся превратиться во что-то адекватное.

Не превратился.

Так. Спокойно, Кротов. Ты продавал водку с душой синим мужикам и зачитывал Налоговый кодекс открытому космосу. Тебя не должна пугать бумажка с инструкцией, даже если она опять оказалась в твоем кармане хрен знает как. Бумажки с инструкциями — твоя стихия, ты на них живешь.

Смущало другое: слово «жертвоприношение» плохо вливалось в ответ по складской логистике. Это вам не «дебет» ввернуть. Хотя…

Я покосился на Леру через два ряда. Она сидела прямая, как стрелка на ее же глазах, и очень спокойно, очень буднично разглаживала пальцем что-то на своей записной книжке.

А что если… не мне одному пришло письмо счастья? Магазин мне в карманы бумажки подкидывает, а вдруг и у Леры блокнот… подозрительно осведомленный?

Утешает слабо, но утешает: гореть зачетками будем коллективно.

— Кротов! — Севастьянов сверился с ведомостью. — Прошу к билетам. Порадуйте старика.

Я подошел к кафедре, вытянул билет из веера. «Билет № 14. Кросс-докинг: принципы организации и минимизация складских издержек».

Внутренний жабо-бухгалтер удовлетворенно квакнул. Родная тема. Я, можно сказать, живу внутри этой темы, у меня каждое утро в шесть ноль-ноль кросс-докинг из дыры в полу с лязгом приезжает.

— Готовиться будете?

— Готов отвечать сразу, Пал Палыч.

Брови у Севастьянова поднялись на сантиметр. Аудитория тоже слегка ожила: отвечать без подготовки у Севастьянова считалось формой изощренного суицида.

— Смело. Ну-с, прошу.

Я встал у кафедры и начал. Севастьянов смотрел поверх моей головы, куда-то в район портретов ученых на задней стене, и я, как велело Правило, чесал строго по методичке: кросс-докинг как технология сквозной обработки грузов, отказ от длительного хранения, прямая перевалка с приемки на отгрузку, сокращение издержек на складские площади и персонал.

Говорил и параллельно держал в голове три процесса: текст методички, направление взгляда препода и готовое к отгрузке слово на «ж», лежащее на языке, как граната с выдернутой чекой.

— … таким образом, ключевое условие эффективного кросс-докинга — точная синхронизация входящих и исходящих потоков, — закруглил я первый блок.

— Недурно, — Севастьянов полистал ведомость, по-прежнему не глядя на меня. — По учебнику шпарите, как по нотам. А теперь давайте от нот к музыке.

И тут он поднял голову.

И посмотрел мне прямо в глаза.

Взгляд как взгляд, обычный, преподавательский, с легкой усталостью и профессиональным недоверием. Но кусок бумажки в моем кармане, готов поклясться, стал теплее на пару градусов.

— Скажите-ка мне, Кротов, — произнес Севастьянов, — а что происходит с товаром, который в кросс-докинге не нашел своего исходящего потока? Вот приехал груз, а забирать его некому. Ваши действия как логиста?

Он смотрел на меня в упор. Правило было недвусмысленным. Зачетка у меня одна, и горит она, подозреваю, вместе с владельцем.

Я набрал воздуха и ответил ровным голосом отличника:

— В классической схеме такой груз уходит в зону временного накопления с последующим перераспределением. Но с точки зрения чистой эффективности, Пал Палыч, невостребованный товар в системе — это балласт, и система от него избавляется. По сути, любой кросс-докинг требует регулярного жертвоприношения: мы приносим в жертву неликвидные позиции, списывая их с баланса, чтобы поток в целом остался живым. Склад, который не умеет жертвовать частью груза, рано или поздно будет сожран собственными издержками целиком.

В аудитории стало очень тихо. Даже Машина методичка перестала дрожать в её руках.

Со стороны, я подозреваю, мой ответ звучал так, будто отличник с задней парты внезапно предложил окроплять паллеты кровью младенцев для повышения оборачиваемости. Я и сам, честно говоря, услышал себя со стороны и слегка поежился. Жутковато вышло. Проникновенно.

Глаза у Севастьянова распахнулись. Резко, широко, так что очки съехали на кончик носа.

У меня внутри всё осело, как касса при виде проверки. Приплыли. Сейчас начнется: «Что за цирк, Кротов, вы издеваетесь?», потом публичная порка, потом пересдача в компании таких же смертников, и хорошо еще, если зачетка при этом физически уцелеет.

— Кротов… — медленно проговорил Севастьянов. — Серьезно? Вот это вот… Это что за отношение к предмету?