В итоге я приготовил обычную гречку. Залил её кипятком и накрыл тарелкой. Минут через тридцать она разбухла и стала вполне съедобной.

Гречка коричневая и без корочки, придраться не к чему. Хотя я на всякий случай минуты две смотрел на неё с подозрением, а она на меня.

Ничья.

Телефон дзынькнул. Рейвер! Я вцепился в экран.

Но нет, вместо ответа на мой вопрос пришло продолжение лекции. Словно оно прогружалось с запозданием и большим трудом из неведомых мухосраней:

«Правило № 7. После третьей капли твоё отражение в зеркале над раковиной начнет слегка отставать. Пинг повысится, ха-ха. Это нормально, не ссы. НО. Если однажды ты поднимешь ложку с Квасом, а твое отражение выпьет её ДО того, как ты откроешь рот — разбей зеркало и беги с точки. Значит, Квас пьет кто-то с той стороны вместо тебя. Поэтому принимай Квас только перед зеркалом. Чтобы успеть перехватить подсоса».

Я отложил гречку. Аппетит взял отгул.

— Толик. Оказывается, квас у меня может выпить моё собственное отражение. С той стороны зеркала.

— Во дела, — уважительно протянула банка. — Мошенники совсем оборзели. Раньше по телефону разводили: «мама, я сбил человека, переведи денег». А теперь чё, через зеркало квас выдувают? Никакой управы на них нет. Куда полиция смотрит?

— В зеркало, полагаю. С опозданием на полсекунды.

— Слышь, а у меня отражение нормальное? — Толик встревоженно завращал глазами. — Глянь в стекле банки, отстает или нет?

Я посмотрел. В мутном стекле плавало искаженное лицо Толика, похожее на помидор с амбициями.

— Отстает года на три. Но это у тебя не аномалия, это рассол.

— Фух. Напугал.

Значит так, записываем в блокнот: квас пить строго перед зеркалом. Контролировать отражение. Если оно решит поужинать первым, хватать кота и документы, зеркало разбить.

Интересно, разбитое зеркало по бухгалтерии как проводить? «Списание по причине несанкционированного доступа с той стороны»? Директор оценит формулировку.

Третье сообщение пришло, пока я записывал.

'Правило № 8, последнее, дальше сам. Твоему зеленоглазому Терминалу на кассе ОЧЕНЬ не понравится, что ты читеришь, хотя он постарается виду не подать. Магазину нужен послушный раб для Уровня 2, а не мутант… прости, МОЩНЫЙ ПАРЕНЬ С ИММУНИТЕТОМ.

Терминал начнет с тобой заигрывать. Скидочки на апгрейд. Промокоды. Акции «только сегодня». Не жми кнопку «Оплатить Уровень 2», пока не осилишь за раз ложку Кваса. А лучше пока суммарно не выпьешь полный стакан. Держись, стажер. И да, лук не забывай. Лук наше всё.

Мне не пиши, я чутка подзадержусь, тут связь говно. Бывай'.

Я медленно повернул голову к кассе.

Терминал стоял на своем кронштейне и светился привычной зеленью. Мирный, выпуклый, бежевый, как бабушкин телевизор. Курсор мигал в углу экрана. Мигал, как мне теперь казалось, с намеком.

— И ты, значит, тоже в игре, — сказал я монитору. — Промокоды мне подсовывать будешь. Соблазнять кэшбеком.

Курсор мигнул. Просто мигнул, он всегда мигает. Но я запомнил.

С другой стороны, картина складывалась любопытная. Магазин хочет прокачать меня до второго уровня и пустить корни. Рейвер хочет, чтобы я прокачался с иммунитетом и корни послал лесом. А я между ними, как всегда, с гречкой и без ответа на главный вопрос.

Я снова написал Рейверу: «Серёга. ПРАВИЛО ШЕСТЬ. ЧТО НЕЛЬЗЯ ЕСТЬ. У тебя слово вырезано цензурой. Желтое с корочкой — это ЧТО?»

Одна галочка. Тишина.

— Да чтоб тебя в кишечнике переварило, — с чувством сказал я.

— Кого? — оживился Толик.

— Сергуньку Кислотного. Прислал инструкцию, а самое главное слово зажевало. Как будто специально.

— Классика, — банка качнулась с видом бывалого. — У нас на складе так же было. Висит инструкция по технике безопасности, а в середине кто-то дырку прожег бычком. И написано: «При пожаре ни в коем случае не…» и всё, дырка. Мы потом при пожаре встали кружком и спорили, чего именно не делать. Склад сгорел, зато никто ничего не нарушил.

— Вдохновляющая история, Толик.

— У меня их вагон.

Я доел гречку под аккомпанемент толиковских баек, каждые тридцать секунд косясь на телефон. Рейвер молчал. Наверняка опять залез в какую-нибудь тварь по маковку и потерял сеть. Или его перчатка застряла в чьей-то селезенке.

А может, сообщение и до него не доходит?

От этой мысли гречка легла в желудке кирпичом. Потому что если кто-то способен резать слова прямо в переписке, то этот кто-то очень не хочет, чтобы я знал про правило номер шесть. А значит, правило номер шесть важнее остальных двух вместе взятых.

Котя вышел из подсобки, потянулся всем телом и запрыгнул на прилавок. Посмотрел на меня, потом на недоеденный доширак, который так и стоял нетронутый рядом с чайником.

— Не смотри так. Он под подозрением.

Кот понюхал брикет, чихнул и брезгливо отвернулся.

— Вот. Заместитель по безопасности подтверждает. Продукт до выяснения в карантине.

Я убрал доширак на дальнюю полку. Потом подумал и переложил желтую упаковку сырников из холодильника подальше от глаз. Потом поймал себя на том, что стою и с подозрением разглядываю лимон.

Лимон. Я. Кассир аномального магазина, победивший вчера Бездну Налоговым кодексом, стою и боюсь лимона.

— Знаешь, Толик, что самое обидное? — я потер переносицу. — Твари, вампирши, отражения-воры, живой квас… это всё ладно, это рабочие моменты. Но теперь я буду параноить перед каждым приемом пищи. Каждым. До тех пор, пока Серёга не соизволит ответить.

— А ты ему рассольчику предложи, — посоветовал Толик. — Сразу объявится, сто пудов. За рассол он мать родную сдаст. Проверено.

— Чем проверено?

— Мной, — гордо булькнула банка. — Он мою «Толянуху» «событием» назвал. Я, между прочим, теперь купаж. Элитный продукт. Ты б хоть наценку на меня поставил, а то стою тут бесплатно, как лох.

Я хмыкнул и глянул на дедовские часы. Начало двенадцатого. Впереди целый день, завтра зачёт в вузе, вечерняя смена, а в финале тяжелый поддон, к которому Директор велел размять поясницу.

Телефон лежал на прилавке экраном вверх. Одна галочка так и висела возле моего вопроса, серая и издевательская.

Желтое. С корочкой. Душит во сне.

Я взял блокнот и вывел на новой странице крупными буквами: «ПРАВИЛО № 6 —???». Подчеркнул три раза. Потом ниже, помельче: «до выяснения: доширак, сырники, батон, сыр, лимоны, бананы — НЕ ЖРАТЬ».

Котя посмотрел на список, потом на меня, и в его янтарных глазах читалось что-то подозрительно похожее на злорадство. Ему-то хорошо. Его корм коричневый и без корочки.

— Смейся, смейся, — сказал я ему. — Посмотрим, что ты запоешь, когда я выясню, что нельзя кормить колбасой кой-кого рыжего и пушистого.

Кот зевнул мне в лицо, показав розовую пасть, и ушел в свою коробку. Аргументированно.

Не успел я дописать список запрещенки, как телефон пиликнул снова. На этот раз «Телега». Синяя иконка с тележкой светилась на экране, как повестка.

«Кротов. Я вижу по камерам, ты там с постоянниками общаешься. Напоминаю еще раз: распитие немаркированных жидкостей из Нижнего Ящика на рабочем месте — грубое нарушение ТБ. Если ты откинешься от язвы желудка, штраф за порчу инвентаря ляжет на твоих родственников».

Я перечитал сообщение дважды и почувствовал, как во мне поднимается праведный гнев человека, которого только что назначили инвентарем посмертно.

— Толик. Он опять «видит по камерам».

— И чё?

— А то, что камер тут нет! — я развел руками, охватывая жестом весь зал. — Я проверял. Сто раз проверял. Я облазил каждый угол, каждый плафон, каждую щель. Я разбирал датчик дыма, Толик. Я светил фонариком в вентиляцию. Здесь нет ни одной камеры!

— Может, они маленькие, — предположила банка. — Щас такие делают, с муху. Мне Витёк рассказывал, за ним ФСБ через розетку следило. Правда, Витёк потом выяснил, что это был таракан, но осадочек остался.

Розетки я, кстати, тоже проверял. Все семь. Включая ту, которая не работает и, по-моему, никуда не подключена, что само по себе вопрос.

Значит, либо Директор врет про камеры и видит меня как-то иначе, о чем думать не хотелось.

Уверен, тут есть какой-то подвох с камерами. Я что-то упускаю сто процентов.

Ладно. В список загадок, полка вторая, рядом с «что нельзя есть».

Для очистки совести я набрал Рейвера. Не сообщением, а по-взрослому, звонком, как делают только мошенники, мамы и очень отчаявшиеся люди.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Я набрал еще раз. Женщина в трубке повторила свой вердикт с той же ледяной вежливостью.

— Вне зоны действия сети, — сказал я Толику. — Знаешь, что это значит в случае Серёги? Это значит, что он сейчас в лучшем случае под Москвой. В худшем — внутри чего-то, что под Москвой.

— Нормальный график у мужика, — с уважением булькнул Толик. — Работа разъездная.

Я вздохнул, налил себе пустого черного чая (чай не желтый и без корочки, я проверил дважды) и достал ноутбук.

Потому что, помимо Бездны, отражений-воров и цензуры в мессенджерах, в моей жизни существовала сила пострашнее. Завтрашний зачет по логистике у Севастьянова. Севастьянов не принимал оправданий, не верил справкам и однажды завалил парня, у которого была сломана рука, со словами «конспект можно вести зубами».

На входную дверь я повесил табличку «ЗАКРЫТО». Имею право. Воскресенье, дневная смена не моя, а Директор пусть сначала найдет второго сотрудника, а потом требует круглосуточного горения на работе. Вакансия, между прочим, висит третий месяц по словам Тёти Зины. Видимо, формулировка «стрессоустойчивость обязательна» отпугивает даже тех, кто не догадывается, насколько она обязательна.

Я разложился за прилавком: ноутбук, блокнот, чай, кот в коробке справа, голова в банке слева. Рабочая обстановка мечты.

— Толик, не мешай. У меня завтра зачет по логистике.

— Логистика это чё, про грузы?

— Про грузы, маршруты и оптимизацию поставок.

— Так это ж моя тема! — банка аж подпрыгнула, рассол плеснул под крышку. — Я десять лет грузчиком! Спрашивай, братуха, я тебе всю логистику разложу!

— Ладно. Вопрос из методички: как оптимизировать маршрут доставки при множественных точках разгрузки?

— Значит так, — Толик сделал важное лицо, насколько это возможно в трехлитровой банке. — Первое: едешь сначала туда, где наливают. Второе: тяжелое вниз, себе полегче. Третье: если кладовщик Михалыч, приезжай после обеда, до обеда он зверь.

— Гениально. Севастьянов будет в восторге.

— А то. С тебя пиво в рассол.

Как ни странно, ботать под бормотание Толика оказалось даже уютно. Он комментировал каждую тему из методички своими байками: про то, как они везли рояль на девятый этаж без лифта («вот это, Денчик, была логистика, а у тебя тут картинки»), про то, как Михалыч потерял целую фуру гречки («нашли через год, она в тупике стояла, проросла»).

Формулы расчета страхового запаса плыли перед глазами. Ночная Бездна, барахолка, клуб, квас, сутки на нервах, и вот уже строчки методички стали склеиваться в одну серую полосу, теплую, как одеяло.

«Коэффициент оборачиваемости запасов рассчитывается как отношение…»

Отношение у меня к нему было сложное.

«…себестоимости к среднему…»

Среднему. Среднему по Бездне. Интересно, сдает ли Бездна отчетность…

Голова опустилась на блокнот сама, без согласования с руководством.

…Проснулся я от стука.

Резко, рывком, как умею. Щека прилипла к странице с формулами, за рольставнями синели ранние сумерки, чай остыл в стакане до состояния судебного доказательства. Сколько я продрых? Часы показывали начало шестого. Отлично, минус пара часов из жизни.

Стук повторился. Кто-то стучал в дверь магазина, настойчиво, костяшками, с равными интервалами человека, который никуда не торопится.

— Денчик, там ломятся, — сообщил Толик громким шепотом, который был слышен, наверное, на улице. — Может, покупатель?

— Там табличка «закрыто» размером с твою банку.

— Так покупатель же. Они не читают. Я вон тоже никогда не читал. Один раз прочитал этикетку и что? Оказалось, стеклоомыватель. Лучше б не читал.

Раздражение поднялось во мне теплой волной. Ну что за люди. Кассир имеет право на выходной или нет? Вот найдет Директор второго сотрудника, тогда и стучите хоть круглосуточно, а сейчас у меня законный сон на конспектах.

Стук не прекращался. Терпеливый, ровный, вежливый даже. И вот эта вежливость мне не понравилась больше всего. Аномалии днем не ходят, покупатели стучат злее и сдаются быстрее.

Я поднялся, глянул в сторону двери и через армированное стекло разглядел силуэт.

Человек. В форме.

— Толик, — сказал я тихо. — Операция «Тишина». Ты банка с помидорами. Молчишь, не булькаешь, укроп не жуешь.

— А чё та…

— Полиция.

— Понял, — Толик мгновенно посерьезнел, глаза его округлились. — Слышь, если спросят про меня, я тут не живу, я в гостях. И это, Денчик… я в розыске не значусь? А то я не помню.

Прекрасный вопрос от отрубленной головы. Я переставил банку под прилавок, развернул лицом к стенке и накрыл сверху тряпкой для верности. Из-под тряпки донеслось обиженное бульканье, но тихое, дисциплинированное.

Котя наблюдал за маневрами из коробки с видом начальника, который делегировал и не вмешивается.

Я пригладил волосы, придал лицу выражение «простой честный продавец устал, но рад помочь» и пошел открывать.

За дверью стоял мужик лет пятидесяти в форме и мятой куртке, по которой морось расползлась темными пятнами. Усталое лицо с обвисшими щеками, папка под мышкой, фуражка в руке. Пахло от него дешевыми сигаретами и мокрым драпом, запах отдела полиции из моего курьерского прошлого, когда я возил туда пиццу.

Он поднял удостоверение. Красная корочка, фото, печать.

Я вчитался, как учили: майор, участковый уполномоченный, Пётр Ильич Гущин. Фотография совпадала с оригиналом с поправкой на десять лет и утраченные иллюзии.

— Участковый уполномоченный, майор Гущин, — сипло представился он. — Разрешите войти? Разговор на пять минут. По двум вопросикам.

По-хорошему, мог бы и не пускать. Но участковый, который ходит по точке кругами и что-то подозревает, хуже участкового, который зашел, поговорил и ушел довольный. Логистика отношений с органами, тема не из методички, но жизненно важная.

— Конечно, проходите, — я отступил, пропуская его. — Денис. Кротов. Продавец, я тут работаю.

— Вижу, что работаешь, — он шагнул внутрь, стряхнул фуражку от мороси и осмотрелся тем особым взглядом, которым участковые осматривают всё: без интереса, но с полной описью. — Табличка «закрыто», а свет горит. Непорядок или пересменка?

— Выходной. Готовлюсь к зачету, я студент.

— Студент, — повторил он так, будто это диагноз, с которым можно жить. — Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо.

Он прошел на середину зала, окинул взглядом стеллажи. Внутри у меня работал калькулятор рисков: Толик под прилавком молчит, Нижний ящик заперт, ложка-обсидиан в подсобке, квас… квас тоже заперт. С виду обычный ларек, придраться не к чему, если не знать, куда смотреть.

— Собственно, вопросик первый, — майор раскрыл папку, полистал. — На вас жалобы от жильцов дома напротив. Вывеска у вас мигает. Буква «о» моргает, цифра гаснет. Гражданка Быкова из сорок второй квартиры пишет, что это «световой террор» и что вывеска ей… — он сверился с бумагой, — «подает знаки». Третье заявление за месяц.

Я мысленно выдохнул. Вывеска. Всего лишь вывеска. Гражданка Быкова, дай бог вам здоровья, вы даже не представляете, насколько вы правы насчет знаков, но по бумагам это просто неисправный неон.

— Передам владельцу, — кивнул я. — Он у нас на связи дистанционно, но реагирует быстро. Электрика вызовем на неделе.

— Вот и славно. Ты мне только расписочку черкни, что уведомлен. А то у меня еще семь адресов, а машина одна и та в ремонте…

Он поднял взгляд от папки. И замолчал.

На полуслове. С открытым ртом.

Секунду майор Гущин смотрел на меня, и я видел, как усталое, ко всему привычное лицо человека, который тридцать лет разбирал соседские войны и пьяные дебоши, медленно меняется. Обвисшие щеки словно подтянулись. Глаза расширились. А рука, правая рука, поползла вниз, к кобуре.

Медленно и плавно, как учат на стрельбище, чтобы не спровоцировать.

— Молодой человек, — голос его сел до хрипа, до того самого хриплого регистра, которым говорят «всем оставаться на местах». — А что это… что у вас… с лицом?

Внутри меня всё остановилось, как касса при отключении света.

С лицом. Что с лицом? Мысли понеслись перебором, скоростным, как пересчет выручки: кожа посерела, как у Рейвера? Побочка от кваса проявилась с задержкой? Что-то открылось на щеке, чего там утром не было? Или изо рта идет дым, а я не чувствую, потому что он мой?

Толик под прилавком молчал. Котя в коробке не шипел. Ни один датчик тревоги не сработал, а участковый тянулся к табельному, глядя мне в лицо так, будто у меня там открылся филиал Изнанки.

Медленно, очень медленно, не делая резких движений, я поднял руку и коснулся щеки.

Кожа как кожа. Теплая, гладкая, щетина двухдневная. Нос на месте. Третий глаз на скуле не прощупывался. Вроде бы.

«Вроде бы» в моей новой жизни стоило дешевле чека без печати.

Зеркала в зале не было. Зато на прилавке, экраном вверх, лежал мой смартфон, черный, погасший, глянцевый. Полсекунды на то, чтобы скосить глаза и поймать в темном стекле собственное отражение.

Я скосил.

В черном стекле смартфона отразилась морда лица. Моего лица.

Никакой серой кожи. Ни третьего глаза, ни клыков, ни дыма из ноздрей. Зато на левой щеке синела отпечатанная шариковой ручкой формула, на лбу красовался интеграл, а через весь подбородок шла крупная зеркальная надпись: «ПРЕДЕЛ ФУНКЦИИ».

Я уснул мордой в свежий конспект. Чернила еще не высохли, и страница любезно проштамповала меня, как посылку. Довершали образ красные, воспаленные глаза, наследство вчерашнего сырого лука, которым я заедал Бездну.

В общем, из темного экрана на меня смотрел не демон Изнанки, а студент за сутки до зачета, и это, если честно, было пострашнее.

Намного.

Майор Гущин проследил за моим взглядом, посмотрел на раскрытый ноутбук, на блокнот с вмятиной от моей щеки, и его рука отлипла от кобуры. Плечи опустились, лицо вернулось в исходное состояние вселенской усталости.

— Студент, — выдохнул он с интонацией врача, ставящего диагноз. — А мне показалось… — он оборвал себя на полуслове. — Сессия?

— Зачет. Завтра. Логистика, — я почему-то начал строить предложение из одного слова, прямо как слесарь Гена. Возможно, это заразно.

Майор тяжело вздохнул и наконец-то медленно убрал руку от кобуры.

— Понимаю, — сказал он, хотя голос его всё ещё был напряжен. — У меня сын такой же был. Приезжаю ночью с суток, а он сидит на кухне, глаза как у окуня, и с чайником разговаривает. Про сопромат.

Гущин хмыкнул, но как-то скомкано, без улыбки. Его взгляд снова зацепился за мою исписанную щеку, и в глазах майора промелькнуло что-то очень тяжелое.

— А мне ведь на секунду показалось… — он замялся, пожевав губы. — Показалось, что у тебя там…

Он резко оборвал сам себя и мотнул головой, словно сбрасывая наваждение.

Что ему там показалось? Второй раз уже упоминает.

— Бред. Тень так легла. Извини, парень. Просто у нас тут в Чернопрудово иногда насмотришься на таких… кхм… кадров, что рефлекс срабатывает: сперва за табельное хватаешься, а потом уже зачетку проверяешь.

Гущин откашлялся, возвращая себе казенный тон:

— Иди умойся, предел функции. Я подожду, последний вопрос к тебе остался.

Умыться означало уйти в подсобку и оставить майора одного в зале. В зале, где под прилавком сидит накрытая тряпкой отрубленная голова с уголовным прошлым, которое она сама не помнит. Расклад так себе.

— Да я тут, у кассы, — я нырнул за прилавок, стараясь не смотреть вниз, где под тряпкой затаился Толик. — У меня влажные салфетки, привычка. Продавец должен выглядеть опрятно, инструкция.

Салфетки, кстати, были те самые, советские, из 1983 года, подарок Рейвера. Пахли они почему-то земляникой и немного эпохой. Я тер щеку и следил за майором поверх прилавка, как сурикат за шакалом.

Гущин тем временем пристроил папку на прилавок и полистал бумаги.

— Значит так, Кротов. Вопрос второй, уже не про вывеску. Тебе знакомы граждане Смирнов Иван, Гусев Алексей и Иванов Андрей?

Я честно поскреб память. Смирнов, Гусев, Иванов. Звучало как задачка по теории вероятностей, три самые популярные фамилии страны.

— Нет. Не припоминаю.

— А так? — майор выложил на прилавок три распечатки.

С бумаги на меня глянули три до боли знакомые физиономии. Коренастый с золотой цепью и взглядом человека, который со школы никому не верит. Тощий, с крысиными глазками, снятый явно на чей-то паспорт против воли. И третий, обычный крепкий пацан с наглой ухмылкой, еще не седой.

Болт. Шмыга. Дрон.

Внутренний бухгалтер сделал сальто и рассыпал ведомости. Ну еще бы я их не запомнил. Мы вместе держали оборону против теней, я спасал их из тумана, а на рассвете получил от них шваброй по затылку в благодарность. Шрам под волосами до сих пор чесался к дождю.

— А, эти, — сказал я вслух, тщательно дозируя правду. — Эти заходили. Ночью, пару недель назад. В непогоду.

— Рассказывай.

Я включил режим свидетеля: говорить правду, только правду, но не всю правду и в удобной комплектации.

— Ломились в магазин, вели себя агрессивно. Угрожали, требовали открыть. Один махал монтировкой. Я заперся, вызывать никого не стал, честно говоря, побоялся. Под утро они ушли.

Каждое слово — чистая правда. Ломились? Ломились. Угрожали? Еще как. Ушли под утро? Ушли, сверкая пятками, после того как я навел на них сканер штрих-кодов и голосом автоответчика зачитал фейковый карательный протокол. Но эти детали проходили по категории «не спрашивали — не отвечаю».

— Заперся, значит, — майор что-то черкнул в папке. — Разумно. А после той ночи видел их?

— Нет. Как отрезало.

— Вот именно, Кротов. Как отрезало, — Гущин потер переносицу и вдруг посмотрел на меня уже без казенщины, устало и по-человечески. — Смирнов и Гусев пропали. С концами. Дома не появлялись, телефоны молчат. Нашли только в гаражах за пустырем… цепь золотую Смирнова. И куртку Гусева. Куртка, Кротов, разорвана в клочья. Криминалисты говорят: стая бродячих собак. Кровь на месте есть, а тел нет. Утащили, что ли…

Он помолчал.

— И знаешь, что странно? Вся земля вокруг усыпана обрывками скотча. Упаковочного, серого. Мотками целыми. Будто эти придурки там посреди ночи коробки клеили.

Скотч.

Внутри меня щелкнуло, как терминал при пробитии чека. Марина. Та ночь, дождь, ее сбивчивый рассказ: как эти трое поймали дворовую собаку, замотали скотчем, живую, и продали какому-то жуткому типу в черном. Как она пригрозила им полицией и они погнались за ней через пустырь.

Собака, замотанная скотчем. А теперь скотч валяется вокруг того места, где от двух здоровых лбов остались цепочка и лоскуты.

Карма в этом районе работала оперативнее почты. Или… от них просто избавились. Свидетели той сделки с типом в черном, живые, болтливые, тупые свидетели. Такие долго не хранятся.

Обе версии мне активно не нравились, потому что по обеим выходило, что тип в черном ходит где-то рядом и прибирает хвосты.

— Собаки, значит, — сказал я нейтрально.

— Собаки, — согласился майор с тем особым выражением, с каким люди соглашаются с официальной версией. — У нас в районе, Кротов, очень талантливые собаки. Некоторые, судя по отчетам за последние годы, умеют открывать двери и выкручивать лампочки… Ладно. Теперь третий. Иванов.

— Тоже собаки?

— Иванов живой, — майор поморщился. — Условно. Нашли его через два дня в луже возле теплотрассы. Седой как лунь, а по паспорту двадцать лет. Рассудком поехал полностью, сейчас в ПНД лежит, под галоперидолом. И главное, бормочет, не переставая. Знаешь что?

— Что?

Гущин сверился с бумагой и зачитал с выражением, с каким читают чужой бред, который зачем-то пришлось запротоколировать:

— «Пакет нужен?». «Оплата по QR-коду». «Акция два по цене одного». И, цитирую дословно: «Галя, у нас отмена реальности», — он поднял на меня глаза. — Вы же тут рядом работаете, Кротов. Он у вас кассиром не подрабатывал, случайно?

Меня прошибло холодным потом, ровной волной от затылка до поясницы.

Потому что я вспомнил. Ту ночь, багровый туман, щупальце, которое утянуло Дрона во мрак, и как я вытаскивал его, поливая тьму хлоркой. Дрон уже тогда, сразу после тумана, сидел в углу и монотонно бубнил ценники. Мы решили, отойдет.

Не отошел.

И самое поганое, я, кажется, понимал механику. Туман жрет рассудок, а мозг цепляется за что-нибудь простое, ритмичное, знакомое. Я в такие моменты прячусь за ритейл: пробей, посчитай, предложи пакет. У меня для этого есть Терминал, шкала психоустойчивости и кот-антидепрессант. А у Дрона не было ничего, кроме подслушанных за ночь моих фразочек. Мозг сгорел, а кассовая оболочка осталась и теперь крутится вхолостую, как вывеска без магазина.

Получается, парень свихнулся, разговаривая моими словами. Так себе ощущение, скажу я вам. Как будто твой голос угнали и разбили.

— Нет, — сказал я ровно. — Не подрабатывал. У нас вакансия открыта, кстати, если в ПНД есть кто со справкой о вменяемости, пусть заходят.

— Юморист, — без осуждения констатировал майор. — Все студенты юмористы, пока повестка не придет.

Он закрыл папку, помассировал глаза и вдруг полез в карман куртки.

— Заболтался я с тобой, сахар упал. Будешь?

На его ладони лежал леденец. В желтой обертке.

Желтой. Ярко-желтой, как дорожная разметка, как крышка доширака, как всё, что я сегодня внес в расстрельные списки.

В голове набатом ударило сообщение Рейвера: «Ни в коем случае не ешь [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Особенно если оно с корочкой или желтого цвета». А у леденца, между прочим, вполне себе корочка. Он весь из корочки, если разобраться, это его агрегатное состояние. Либо корочка сверху, а мягкое внутри.

Я смотрел на конфету, как сапер на растяжку. Майор смотрел на меня. Пауза неприлично затягивалась.

— Спасибо, не могу, — выдавил я. — Язва. Врач запретил сладкое. И желтое. То есть… цитрусовое. Аллергия еще. Комплексно не повезло со здоровьем.

— Язва в двадцать лет, — Гущин покачал головой и закинул леденец себе за щеку. — Ну да, с вашими дошираками немудрено. Ты питайся нормально, предел функции. Супчик там, котлетки.

— Обязательно, — соврал я человеку, который только что чуть не убил меня конфетой.

Майор надел фуражку, забрал папку и двинулся к выходу. У двери обернулся:

— Про вывеску владельцу передай. И это, Кротов… если те двое вдруг объявятся или что-то вспомнишь, звони. Участковый пункт на Веретейской, я там по вторникам. Ну, или собак опасайся. Талантливые они у нас, я же говорю.

Он посмотрел на меня секунды на две дольше, чем требовалось для прощания. Потом кивнул и вышел в морось.

Я запер дверь и прилип к бронестеклу.

Гущин отошел от магазина шагов на десять и остановился на границе света, там, где неон вывески «ПРОДУКТЫ 24» тонул в сумерках. Постоял. А потом достал из кармана не то рацию, не то телефон и заговорил, повернувшись вполоборота.

Ветер трепал его слова и доносил до двери обрывками, сквозь стекло, глухо:

— Да, проверил… Нет, он ничего не видел… Обычный пацан… Да, смену отстоит… Понял. Передам.

Договорив, майор спрятал трубку, поднял воротник и ушел в сторону трамвайных путей, не оглядываясь.

Я стоял у двери, и внутри меня бухгалтер медленно откладывал счеты.

«Смену отстоит». Кому он это сказал? Кто спрашивал у обычного районного участкового, отстоит ли смену продавец круглосуточного ларька? И что именно он «передаст»?

— Денчик, — сдавленно донеслось из-под прилавка. — Мусор свалил? А то у меня тряпка обзор закрыла, я тут как в танке сижу, только смотровую щель заклинило.

Я вернулся, снял тряпку и выставил банку на стеллаж. Толик проморгался и завращал глазами.

— Чё хотел-то?

— Про Болта со Шмыгой спрашивал. Пропали они, Толик. Нашли только цепь и рваную куртку. Официальная версия: собаки.

— Болтяра пропал? — банка притихла, рассол перестал колыхаться. — Ну ни фига се… Слышь, а может, и правда собаки? У нас за гаражами свора лютая жила, вожака Рексом звали, так он однажды у Михалыча… — Толик осекся, и по его лицу пробежала непривычная тень. — Не. Рекс куртки в клочья не рвал. Рекс за колбасу душу продавал и пузо подставлял. Тут, Денчик, кто-то другой поработал.

— Вот и я так думаю.

Договорить нам не дал Терминал.

Зеленый ЭЛТ-монитор на кронштейне вспыхнул сам собой, без единого прикосновения. По экрану побежали строчки, выстраиваясь в рамочку с завитушками, почти праздничную:

[ПЕРСОНАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ СОТРУДНИКА КРОТОВА Д. А.]

[ТОЛЬКО СЕГОДНЯ: ПЕРЕХОД НА УРОВЕНЬ 2]

[СКИДКА: 99 %]

[ВЫ ЭТОГО ДОСТОЙНЫ]

[ОПЛАТИТЬ?] [ДА / ДА, ПОЗЖЕ]

Я сглотнул.

Во время осады Многозубой он предлагал девяносто пять процентов. Теперь девяносто девять. Прогрессия читалась легко, я все-таки без пяти минут логист: следующим ходом будет сотка. Бесплатно. А бесплатный сыр, как известно, отличается от обычного только расположением и мышеловкой.

И вариантов ответа, я заметил, стало два: «да» и «да, позже». Кнопку «нет» из интерфейса тихо уволили.

— Обойдешься, — сказал я монитору. — Серёга велел сначала стакан осилить. А я пока на одной капле, у меня тариф «стартовый».

Экран мигнул и погас. Показалось мне или нет, но погас он как-то обиженно.

Я выдохнул и пошел обратно к конспектам. Квас все еще гулял по венам: тело было легким, слегка звенящим, как после трех банок энергетика, только без дрожи в руках. В горле запершило от сырости, и я машинально кашлянул.

И тут же посмотрел на стену.

Тень моя лежала на голубой облупившейся краске, длинная, вытянутая светом лампы. Она не кашлянула. Голова ее осталась неподвижной, как и предупреждал чек-лист Рейвера, это я уже знал, к этому был готов.

К чему я готов не был, так это к тому, что тень медленно, плавно поднимет руку.

Моя рука висела вдоль тела. Ее рука поднималась. И темный палец на стене вытянулся, указывая вниз и вбок, точно на прилавок. Точнее, под него. Туда, где за кодовым замком, в стальном Нижнем Ящике, в синеватой подсветке стояла темная бутылка без этикетки.

Тень требовала добавки.

Я моргнул.

На стене снова лежала обычная тень обычного парня, руки по швам, все пропорции соблюдены. Я поднял руку — тень подняла. Помахал — помахала. Идеальная дисциплина, образцовый сотрудник, не то что некоторые.

— Показалось, — сказал я вслух, и голос прозвучал не так уверенно, как планировалось.

Толик тактично промолчал. Котя в коробке приоткрыл один глаз, посмотрел на стену, потом на меня, и в этом взгляде было что-то вроде «сам разбирайся, у меня обед по графику».

Я постоял еще секунду. Потом махнул рукой, теперь уже вместе с тенью, синхронно и без самодеятельности.

— В жопу всё, — прошептал я. — У меня зачет завтра.

Сел за прилавок, придвинул ноутбук и открыл методичку на теме «Оптимизация складских запасов». Формулы послушно поплыли перед красными от лука и недосыпа глазами.

Периферийным зрением я все-таки держал стену. Так, на всякий случай. Чисто по-бухгалтерски.

Марина

Марина прислонилась головой к прохладному стеклу вагона и прикрыла глаза.

Смена в круглосуточной ветеринарной клинике, где она проходила обязательную практику, выдалась сумасшедшей: капельницы, два экстренных кесаревых у шпицев и скандальный хозяин игуаны.

Ноги гудели, в голове стоял туман. Единственным желанием было добраться до своей съемной комнаты, рухнуть в кровать и спать до обеда.

Мерный стук колес Кольцевой линии убаюкивал.

Марина открыла глаза, собираясь проверить станцию на табло, и нахмурилась. Еще минуту назад на сиденье напротив спал дед с тележкой, а у дверей залипал в телефон парень в наушниках. Вагон, конечно, был не забит, но люди присутствовали.

А теперь он был пуст. Полностью.

Ни газеты на сиденье, ни забытого стаканчика. Вагон выглядел так, будто только что вышел из депо.

Лампы дневного света под потолком коротко мигнули, издав неприятный электрический треск. Свет потускнел, налился грязно-желтым оттенком. Бегущая строка над дверью пошла рябью: названия станций сменились на пляшущие, нечитаемые символы, похожие на клинопись.

Стук колес стих. Он не прекратился, а словно отдалился, утонув в густой, давящей на барабанные перепонки тишине. Вагон словно скользил плавно, как по льду.

Марина подскочила с сиденья, сердце гулко ударилось о ребра.

— Эй! — крикнула она. Голос прозвучал жалко, будто его проглотила ватная акустика вагона.

Она кинулась к кнопке связи с машинистом, но она не прожималась, словно заела.

Поезд начал плавно замедляться. Без привычного визга тормозов. Просто остановился в непроглядной черноте тоннеля. За стеклами дверей не было ни платформы, ни мрамора станций — только глухой, непроницаемый мрак.

Двери разъехались с мягким, шелестящим звуком.

Вместо сырого сквозняка метрополитена в лицо Марине дохнуло запахом полированного дерева, старых книг, дорогого одеколона и табака. Тяжелого, специфического табака с легкой металлической ноткой.

Прямо за дверьми вагона начинался кабинет. Широкий дверной проем вел в полумрак помещения, освещенного лишь зеленой лампой на массивном дубовом столе.

Марина в ужасе попятилась назад, к противоположным дверям. Но стоило ей сделать шаг, как какая-то невидимая сила, мягкая, но непреодолимая, потянула ее вперед. Нога сама переступила через металлический порожек вагона на персидский ковер.

За спиной раздался сухой щелчок. Марина обернулась и ахнула: дверей не было. За ней находилась глухая стена, обитая темными деревянными панелями, на которой висела картина с классическим морским пейзажем.

— Господи, — прошептала Марина, обхватывая себя за плечи. — Где я? Это… это розыгрыш?

Ответа не последовало.

Марина медленно повернулась к дубовому столу. На столе лежала черная плоская пачка сигарет с тисненой серебряной луной. Рядом, в тяжелой хрустальной пепельнице, тлела забытая сигарета. Дым от нее не поднимался к потолку, а стелился вниз, перетекая через край пепельницы и стекая по полированному дереву водопадом из плотной сизой жидкости.

За столом стояло массивное кожаное кресло с высокой спинкой. Туда не падал свет от лампы, там вообще, казалось, отсутствовало понятие света. Человек, сидящий в кресле, был полностью скрыт покровом Тьмы, поглощающей любые блики.

Видны были только руки. Идеально скроенный темный костюм, белоснежные манжеты и черные лайковые перчатки. Одна рука спокойно лежала на подлокотнике. Вторая медленно, успокаивающе гладила массивную черную голову дога, лежащую на коленях у незнакомца.

У Марины подкосились колени. Собака… Огромная, как теленок, она подняла на нее серые, до жути человеческие уставшие глаза.

— Кто вы⁈ — сорвалась на крик Марина, пятясь спиной к книжному шкафу. — Что вам нужно⁈ Вы… вы маньяк⁈ Выпустите меня, или я сейчас полицию вызову! Я закричу!

Рука в черной перчатке перестала гладить пса. Из непроницаемого мрака кресла донесся голос — низкий, бархатный, с идеальной дикцией.

— Прошу простить меня, юная сударыня, — произнес незнакомец успокаивающе. — Уверяю, бояться совершенно нечего. Я хочу лишь поговорить.

— Я сейчас телефон достану! Я звоню! — Марина судорожно зашарила по карманам джинсов, дрожащими пальцами пытаясь нащупать мобильник. — Я не просила… меня приглашать!

— Тише, тише, — голос из тьмы стал еще мягче, почти убаюкивающим. — Я пригласил совсем не тебя.

Словно рубильник щелкнул.

Паника, исказившая лицо студентки, исчезла в долю секунды, будто стертая ластиком. Судорожное дыхание оборвалось и сменилось ровным, медленным вдохом. Плечи расслабились, спина выпрямилась. Дрожащая девочка испарилась, уступив место грациозной, древней хищнице.

Пёс у кресла прижал уши.

Девушка подняла голову и медленно моргнула.

Когда веки открылись, карих девичьих глаз больше не было. Зрачки и радужка раскололись на десятки острых осколков, из-под которых вырвалось слепящее, расплавленное оранжевое сияние. В полумраке кабинета словно зажглись два крошечных, злых солнца.

Губы Марины тронула снисходительная улыбка.

— Кольцевая ветка, надо же, дотянулся, — бархатным голосом произнесла Расколотая Госпожа, оглядывая кабинет с легкой иронией. — Элегантно, признаю. Хотя и несколько мелодраматично. Старый друг, вы могли бы просто прислать гонца. Зачем опускаться до столь пошлых фокусов?

Человек в тени издал короткий смешок, похожий на шелест старых страниц. Рука в перчатке потянулась к пепельнице и элегантно взяла тлеющую сигарету.

— Рад, что вы оценили. Увы, нынче в Первопрестольной слишком много лишних глаз, а обычным курьерам я не доверяю, — незнакомец стряхнул пепел в хрусталь. — Еще раз приношу извинения вашему Сосуду за стресс. Надеюсь, у вас найдется свободная минутка?

Расколотая Госпожа небрежным жестом откинула упавшую на лицо прядь волос и, бесшумно пройдя к креслу для посетителей, грациозно опустилась в него, закинув ногу на ногу.

— Для вас, старый друг, — сияющие глаза сузились, излучая смертоносное очарование, — у меня всегда найдется минутка. О чем же мы будем секретничать в такой обстановке?

— Я хочу обсудить одного нашего с вами… — человек в тени сделал легкую паузу, — проблемного знакомого.

Оранжевые осколки в глазах Госпожи на мгновение вспыхнули ярче, откликаясь на это заявление явным интересом.

— Какая интрига, — она тихо рассмеялась, и в этом звуке послышался хруст ломающихся камней. — У нас с вами довольно много общих знакомых… В том числе и проблемных.

Человек в тени снова чуть слышно рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Ах, Госпожа, вы прекрасно понимаете, о ком я, — мягко произнёс он. — Намедни я имел честь своими глазами наблюдать за весьма… прелюбопытными событиями. — Снежок, услышав это, глухо заворчал, не поднимая тяжелой головы. — Кое-кто слишком много возомнил о себе, путая смелость с бессмертием. Я полагаю, что нам стоит скоординировать ставки на эту партию… Пока фигуры не начали устанавливать на доске свои правила.