Для раскрытия этой темы Достоевский применяет модель, которую я назвал бы «атомарной» (субстанциальной) и которая радикально отличается от господствовавшей уже в его время модели «функциональной», представленной, например, в марксистской доктрине, где человек терял собственное «я», становясь «совокупностью общественных отношений».

Для Достоевского человек интересен именно как конкретный и неповторимый индивид, заброшенный волею судьбы именно в такую неповторимую ситуацию, до которого никому нет дела, и который понимает всю безвыходность его положения. И Макар Девушкин, и Родион Раскольников, и коллежский асессор, и Дмитрий Карамазов – все они оказались между молотом и наковальней. С одной стороны – отринувшее их общество, а с другой стороны – законы природы и необходимость им подчиняться. Достоевский внимательно, как наблюдатель-антрополог, рассматривает этот «человеческий атом» под увеличительным стеклом своего художественного дара. И что же он видит? В большинстве случаев он видит, как человек вынужден повиноваться неумолимой силе судьбы: Макар Девушкин никогда не будет счастлив, Родион Раскольников, как и Дмитрий Карамазов, пойдут на каторгу, а коллежский асессор так и останется «асессором», без всякой надежды покинуть «подпольное состояние».

Достоевский, наблюдая за человеком, пытается понять – где граница человеческого? Людям, не побывавшим у этой границы, невозможно объяснить – что такое «граница». Серому обывателю, что называется «без фантазии», никогда не побывать в той «пограничной стороне». А Достоевский был у этой границы – и не только на Семёновском плацу – и он-то знает наверно, «что такое граница?» Например, когда учился в училище и питался одним чаем с хлебом, а спросить у родителей не мог, ибо и они питались тем же. И полная, полная безвыходность. Ну и что же после всего этого может «понять» в Достоевском этот «сытый обыватель»? Ясно, что ничего. Так и хочется сказать: «Достоевский – не для сытых читателей!».

Но было бы абсолютно неправильно (неверно) полагать, что и сам Достоевский смиряется с этим. Напротив, в «Записках из Мёртвого дома», он открывает, и, прежде всего, сам для себя, простую истину: что и на каторге можно быть и оставаться человеком. Более того, Достоевский внутренне восстаёт против давления и принуждения судьбы. Фёдор Михайлович, как ему кажется, находит спасительный якорь – «хотение» (воля) человека. Там, где хотение, там не властна судьба и, следовательно, «человеческий атом» – свободен. Так думал Достоевский и так хотел он «взломать стену» судьбы.