Для ответа на этот вопрос обратимся к Пушкинской речи Достоевского, произнесённой 8 июня 1880 года на заседании Общества Любителей Российской Словесности.
С чего же начинает Достоевский в своей речи? Он начинает с описания того открытия, которое совершил Пушкин задолго до него. Что это за открытие, сделанное Пушкиным? Это открытие разрыва между образованным (господствующим) слоем общества и всем остальным народом, как раз и придающим этому обществу некоторую цельность:
«Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению тёмной дороги нашей новым направляющим светом»[399].
Достоевский проницательно отмечает – именно Пушкин Александр Сергеевич был тем, кто первым понял чудовищность этого разрыва, а главное – чудовищность его последствий. Одним из таких последствий и стало появление в послепетровской России лишних людей, которые имеют знания, силы, здоровье, но не видят почвы для их приложения. Ибо всё русское (быт, нравы, ценности) они не считают своим или, как выразился Достоевский: «чувствуют себя дома, как в гостях». Но и приехав в гости – в Европу, тоже не чувствуют себя дома, да и сами европейцы не принимают их за своих.
Отсюда, по мнению Достоевского, Пушкин гениально угадал типаж образованного «скитальца». Сначала это было зафиксировано Пушкиным в «Цыганах»:
«В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем»[400].
И далее, здесь же:
«Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей русской земле поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор своё скитальчество, и ещё долго, кажется, не исчезнут»[401].
Далее Достоевский отмечает, что этому типу «русских скитальцев» необходимо именно «всемирное счастье». На меньшее они не согласны.
И здесь, пожалуй, самое главное: когда зародился этот тип «русского скитальца»? Фёдор Михайлович даёт однозначный ответ:
«Человек этот, повторяю, зародился в начале второго столетия после великой Петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы»[402].
Всё, диагноз болезни Достоевским установлен: после Петровской реформы русское общество оказалось расколотым. И одна из отколовшихся частей (интеллигентное общество) «оторвалось» от другой, главной – народа.
Этот интеллигент:
«…никогда-то не поймёт, что правда, прежде всего, внутри его самого, да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры…»[403].
Вот ещё одно из наиболее точных определений Достоевского, данных этому «русскому скитальцу» – он отучился трудиться. Попросту говоря, он – праздный бездельник. И здесь невозможно спорить с Достоевским: труд и только труд создаёт тот мир, который нас окружает. Праздный бездельник, обычно, только сетует на окружающую его «убогую действительность», сам же не прикладывает никаких усилий для её преобразования.
Заметим, что тема труда, необходимого для образованного человека, заявлена Достоевским и в «Бесах», когда Иван Шатов, символизирующий собою народ и (или) вернувшуюся в народное лоно образованную часть общества, говорит типичному «русскому скитальцу» Николаю Ставрогину:
« – Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать… Идёт новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе, ни вы, ни Верховенские, сын и отец, ни я; потому что я тоже барич, я, сын вашего крепостного лакея Пашки… Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезните, как подлая плесень; трудом добудьте».
– Бога трудом? Каким трудом?
– Мужицким. Идите, бросьте ваши богатства…»[404].
Вот так, только трудом можно и «добывать Бога», и создавать реальность, и вообще быть в этом мире. Но, отученному трудиться или даже никогда не начинавшему, сделать это крайне сложно.
Праздность порождает пороки, наиболее тяжким из которых, согласно Достоевскому, является гордыня. Отсюда и задача, стоящая перед образованным самонадеянным скитальцем – смириться, умерить свою гордыню. Ведь смирение – тоже труд:
«…Смирись, праздный человек, и, прежде всего, потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму. «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, – и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоём собственном труде над собою (Курсив мой – А.П.)…»[405].
Именно труд над собой делает из нас тех, кто мы суть и кого мы хотим в себе самих видеть. Именно поэтому Достоевский берёт для демонстрации типажа «русского скитальца» образ Онегина, который
«В глуши, в сердце своей родины, он, конечно, не у себя, он не дома. Он не знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях»[406].
Ему противостоит, по мнению Достоевского, образ Татьяны Лариной, которая укоренена в народной жизни, или как это называет сам Достоевский – в народной правде. Она выросла в деревне, она, воспитанная русской няней, привившей ей ценности и веру народа, его богов, усвоила её понятие о том, что такое зло, и что такое добро: «крест и тень ветвей над могилой её бедной няни». У Татьяны нет нужды скитаться – она у себя дома: и в деревне, и в имении Лариных, и в Петербурге, и замужем за пожилым человеком.
В Татьяне Лариной нет разрыва, того болезненного разрыва, который таки довёл этот образованный слой до революции ради социализма – этого ядовитого и мечтательного испарения над поверхностью интеллигентской праздности и лени.
Татьяна – другая. Она по самой своей природе другая:
«Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею»[407].
Через неё и через схожие с ней типажи Пушкин выразил «дух народа, его сознавший», раз есть дух, то должна быть и «жизненная сила» этого духа, и, наконец, эта жизненная сила «велика и необъятна». Пушкин верил в русский характер и в его духовную мощь, и это вселяло надежды.
«Что же дал нам Пушкин?», – спрашивает Достоевский. Пушкин дал нам самое главное – он дал нам веру:
«…в нашу русскую самостоятельность»[408].
А это немало. Это означает, что он укрепил нас в нашем историческом назначении:
«Наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов»[409].
Достоевский хочет сказать, что Пушкин вернул нас из обморока самозабвения, инициированного Петровскими реформами, и указал на: 1) заболевание (разрыв) с народом; 2) необходимость соединиться с ним. Причём, опять же, не по-интеллигентски понятым способом – «поднять этот «дикий народ» до своего уровня» – а именно так, чтобы «сродниться с ним взаправду», как это назвал сам Достоевский в «Речи о Пушкине». Ну, хорошо, допустим, что «русский скиталец» сроднился «взаправду» с народом! Ну, а в чём же суть самой русской-то идеи? Да, действительно, в чём?
Достоевский и здесь демонстрирует невероятную проницательность и аналитическую способность.
Итак, почему «русского скитальца» потянуло к социализму? Потому, что он хотел достигнуть всемирной гармонии здесь на земле. Можно опять спросить: «Ну, а почему бы ему не стремиться достигнуть этой гармонии, например, только в России?». Ответ один: он не стремится это делать именно потому, что человек-то он русский, а русскому человеку свойственна отзывчивость (и даже самые упрямые иностранцы не отрицают это). Ну, устроена так душа русского человека, и всё тут! А у таких исключительных русских людей, как Пушкин, сама отзывчивость становится всемирной.
«И эту способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт»[410].
Итак, первый признак «русской идеи» мы установили – это «всемирная отзывчивость». Теперь двинемся в нашем уяснении понимания сути «русской идеи» Достоевского дальше.
По мнению Достоевского, через Пушкина как через глас народа, получила выражение и другая черта русского народа – его стремление к «всечеловечности».
«Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление её, в конечных целях своих, ко всемирности и ко всечеловечности»[411].
В чём же видит Достоевский подтверждение этой всечеловечности? В том, что во время и после Петровских реформ:
«Мы не враждебно (как казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовью приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шага различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого Арийского рода. Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите»[412].
Да, признаемся, что от таких слов захватывает дух и не потому только, что ощущаешь себя принадлежащим к русскому народу, а, прежде всего, потому, что разверзается здесь что-то даже не совсем земное, то есть то, что «просто так» и фактами-то трудно подтвердить, но, тем не менее, обладающее какой-то пронзительной очевидностью.
В самом деле, весь ХХ-й век кричащим образом опровергает утверждения Достоевского. Всемирная отзывчивость «обернулась буквальным «всемирным закабалением» России. Ведь так называемые «революционеры» съезжались в Россию буквально со всего мира, целыми группами и семьями, поездами и кораблями, а само название «Россия» исчезло с политической карты мира на долгие 75 лет. Но разве следует признать за таким закабалением нечто положительное, в том смысле, что оно стало возможно благодаря только «всемирной отзывчивости» русского человека. Те испытания (геноцид, т.е. физическое уничтожение), которые выпали на долю русского народа в ХХ-м веке[413], и которые, в значительной степени, продолжаются и сегодня, не могут быть объяснены ни «всемирностью», ни «всечеловечностью», ни «отзывчивостью» его характера, иначе, зачем все эти качества, если от них одни только страдания?
Вот, что действительно мог не рассмотреть Фёдор Михайлович, так это то, что может быть лишь закамуфлировано под эти качества. Например, за «всемирной отзывчивостью» можно бы усмотреть «духовную несосредоточенность» и такую же «расслабленность», за «всемирностью» – внутреннюю «неоформленность» (или пуще того – «бесформенность»), за «всечеловечностью» – неспособность самосохранения (или по-другому – очень слабый консерватизм и традиционализм).
Что же получается? Может получиться, что слабости характера русского человека являются прямыми продолжениями достоинств этого же характера.
Возможно, что и так. Но, не мог же гений сказать что-то просто так, не продумав, по «неведению». Ведь языком гениев говорят Боги! Попробуем и мы рассмотреть «божий глас» в его словах.