Рассмотрение «русской идеи» Достоевского, часто принято начинать с Пушкинской речи. Да, в этом есть доля истины. Может быть впервые, так ясно и отчётливо, бывший фурьерист и критик пороков окружающей его русской действительности, выразил её именно в Пушкинской речи. Но нужно понимать, что родилась «русская идея» не где-нибудь в тиши кабинета или на литературном собрании, а в самом, казалось бы, гиблом месте, а именно – на каторге. Там, в этом самом «мёртвом» из всех домов, родилось в сердце Достоевского и созрело в его уме самое живое устремление, которое укрепило Фёдора Михайловича и дало ему силы противостоять всем невзгодам и испытаниям; в кандалах, в арестантской робе, в окружении «последних людей», которым и человека-то убить – всё равно, что сплюнуть. «Да, как такое возможно?», – недоумённо спросит читатель Достоевского. Возможно, и ещё как возможно!

Ведь, что такое «русская идея»? Это утверждение единства народа русского, взятого от начала его и до самого конца – от последнего каторжника до Царя-Императора, помазанника Божьего. Но ведь идея – объединяет. Сама её природа предполагает единство общего. Но, как же тогда быть с тем чудовищным неравенством, которое противно единству и которое так гениально было запечатлено в «Бедных людях»? Разве излечением от этого неравенства не будет организация социального бунта (революции), который должен потрясти все основы Российского общества? Как такое возможно, чтобы бунтарь в прошлом стал охранителем устоев государства, разрушение которого сам же и чаял, да ещё охранитель с предупреждением («Бесы») о последствиях разрушения и изобличением революционеров-негодяев.

Да, такое стало возможно – это моё личное глубочайшее убеждение – именно благодаря каторге. Ведь что мы обнаруживаем на каторге? В «Бедных людях», уже при самом чтении этой повести, читатель сталкивается с такой безвыходностью положения Макара Девушкина, хуже которого, казалось бы, уже и быть ничего не может. Но каторга, только каторга – ох, как мы ей обязаны в формировании взглядов нашего русского гения – открывает в Достоевском простую истину: может быть тяжелее и даже гораздо тяжелее, чем было Макару Девушкину. Очень даже сильно может. Ведь каторга – это край, «экзистенциальный край»! «Дальше» каторги, с точки зрения величины тяжести, располагается только смерть человека. Но это ведь и значит, что Достоевский побывал на «краю» этого мира. И дело даже не в том, что он «пережил агональные минуты ожидания» с мешком на голове перед расстрелом, это тоже край, но другой. Дело в том, что Достоевский прожил на этом «краю» четыре года своей жизни. А чем же отличается «край» чего-нибудь, например, от его «середины» (центра)? Тем, что «с краю» видно всё по-другому. Край открывает в человеке доселе невидимое, если угодно – высшее. Ну и что же, спросит какой-нибудь «начитанный интеллигент», по – вашему получается, что все побывавшие на «краю» обязательно открывают в себе что-нибудь равное «русской идее» Достоевского? Согласимся в том, пожалуй, что спросивший интеллигент действительно «начитан». Но это и есть «потолок» его понимания. Ведь ещё древние говорили – «многознание уму не научает»!

Да, в этом есть доля истины, но лишь «доля» и, причём, не самая большая. Одной «каторги» и вправду недостаточно. Нужно, чтобы на каторгу попал именно Достоевский. Тогда в чём же её собственный вклад? Каторга, я уже говорил об этом в одной из лекций, неимоверно увеличивает в человеке те качества, которые в нём уже содержатся. Каторга, понятая как именно «экзистенциональный край», позволяет сбросить второстепенное (шелуху) и высвободить в человеке главное, т. е., то, что и произошло с Достоевским. Он раз и навсегда осознал себя частью своего (русского) народа и уже больше никогда не изменял этому осознанию. Именно там, на краю, ему открылось главное – он увидел свой народ таким, как он есть, со всеми его достоинствами и со всеми его недостатками. И Достоевский полюбил свой народ. Полюбил один раз и навсегда.

Конечно, будут, позднее, и колебания, и сомнения в оценке устремлений России и, может быть, даже какая-то неуверенность, но сама линия, избранная им однажды на каторге, уже не будет изменена ни разу.

Так причём же здесь «русская идея»? – опять может возникнуть вопрос у интеллигента. Да притом, что «русская идея», если воспользоваться гегелевским жаргоном – это самосознающий себя русский дух! Тот самый, о котором писал А.П. Пушкин»: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».

Всё так и есть: Пушкин впервые после обморока петровской эпохи осмелился сказать открыто о «русском духе», а Достоевский Ф.М., развивая эту же линию – о самосознающей себя в нём «русской идее». Именно в трудах Достоевского русский дух приходит к самоосознанию.

Другими словами, провозглашая действительность «русской идеи», Достоевский, тем самым, выразил ясно и чётко предназначение русского народа в истории.