Для чего Достоевский ввёл в роман «Бесы» персонаж Ивана Шатова? Было ли это только стремление приблизить сюжет «Бесов» к реальной истории организации Нечаева, в которой был убит студент Иван Иванов, послуживший прототипом Ивана Шатова? Было, безусловно, и это. Но и не только это. История не оставила нам никаких свидетельств в пользу того, что студент Иван Иванов развивал учение о русском Боге (русских Богах).

Следовательно, и это мы можем предположить, Достоевский воспользовался историческим персонажем, чтобы уже самому вложить в его уста собственные мысли. Как я уже неоднократно отмечал – Достоевский моделирует. Моделирует собственные предположения относительного того – почему народ от своих богов не отказался, а кармазиновы – отказались?

Почему Россия, русский народ, вообще всякий народ, как только отказываются от своего Бога – «синтетической личности всего народа» – гибнет? Не потому ли, что, отказываясь от «своего Бога» – отказывается от себя самого, отказывается от своей самости?

Понятно, что такие взгляды Шатова, а скорее всего – и самого Достоевского, были восприняты «кармазиновыми» резко отрицательно, а иногда и злобно, и сопровождались в их оценке ядовитым сарказмом. Но что возьмёшь с публицистов? Другое дело – профессионалы. Одни из них сразу увидели в этом угрозу христианству и его универсалистским претензиям. Другие попытались – ведь, Достоевского уже не было в живых – представить дело таким образом, что, мол, Достоевский изобразил в Шатове карикатуру на «народную религию».

Ко второму типу, без сомнения, принадлежит В.С. Соловьёв. Вот, что он говорит в «Первой речи в память Достоевского»:

«Осуждая искания самовольной отвлечённой правды, порождающие только преступления, Достоевский противопоставляет им народный религиозный идеал, основанный на вере Христовой. Возвращение к этой вере есть общий исход и для Раскольникова, и для всего одержимого бесами общества…. Требуя от уединившейся личности возвращения к народу, он, прежде всего, имел в виду возвращение к той истинной вере, которая ещё хранится в народе. В том общественном идеале братства или всеобщей солидарности, которому верил Достоевский, главным было его религиозно-нравственное, а не национальное значение. Уже в «Бесах» есть резкая насмешка над теми людьми, которые поклоняются народу только за то, что он народ, и ценят православие как атрибут русской народности»[392].

Итак, для Соловьёва изображённое в «Бесах» есть «резкая насмешка» над теми людьми, которые поклоняются народу и его вере – православию. Так и хочется сказать: «Что-то Вы запутались, Владимир Сергеевич». А разве весь Ветхий Завет не есть поклонение народу – народу иудейскому. И разве не из этого ли Завета Ветхого вырастает Завет Новый? Значит, Вы, Владимир Сергеевич, исповедуете двойные стандарты: есть иудейский народ и «другие» народы. Но ведь тем самым Вы ставите народ иудейский в исключительное положение?! Красноречивым подтверждением этому служит фраза, сказанная Соловьёвым ниже:

«Личность должна преклоняться перед народной верой, но не потому, что она народная, а потому, что она истинная. А если так, то, значит, и народ во имя этой истины, в которую он верит, должен отречься ото всего в нём самом, что не согласуется с религиозной истиной»[393].

Вот так! Соловьёв, по существу, предлагает прямо противоположное тому, что предлагал Достоевский устами Шатова. Разберём аргумент Соловьёва по возможности беспристрастно и логически строго.

Итак, для Достоевского:

Бог есть «синтетическая личность всего народа, взятая от начала его и до конца». По сути, Бог и есть сам народ, его «культурно-историческая матрица»

Для Соловьёва:

Бог есть то, что не является русским народом (религиозная истина). Это фактически верно, ибо Иегова (и его порождение (ипостась) – Иисус Христос) является богом народа иудейского. Но что же предлагает по сути Соловьёв: отречься в русском народе от всего русско-народного, ради иудейско-народного? Ведь «истинность» иудейской религии – это же не научно доказанная истина, а – плод иудейской мифологии. Ведь Соловьёв же не ставит под сомнение тот факт, что оба завета были даны народу иудейскому. Тогда что же он отрицает? Он настаивает на том, что за религией народа иудейского – «стоит» истина, а за религией народа русского (православием) – эта истина «не стоит». И всё! В этом вся суть его «умозаключения».

Приведу слова Соловьёва ещё раз:

«…то, значит, и народ во имя этой истины, в которую он верит, должен отречься ото всего в нём самом, что не согласуется с религиозной истиной».

Но поскольку «религиозная истина» есть, по Соловьёву, истина народа иудейского, то русскому народу и следует «отречься и отрешиться ото всего в нём самом» ради взглядов и убеждений народа иудейского. Всё, круг замкнулся. Конечно, для пафосности, Соловьёв называет «религиозную истину» народа иудейского вселенской и универсальной, но существа дела это не меняет.

С точки зрения Шатова (Достоевского) Соловьёв объективно жаждет уничтожения народа, к которому сам же частично и принадлежит.

Итак, Соловьёв попытался сокрыть религиозную (теологическую) модель Достоевского тем, что представил её карикатурой на русскую народную религию.

Несколько другое отношение к этой модели Достоевского мы находим у С.Н. Булгакова в работе «Русская трагедия»:

«Рядом с Кирилловым в окружении Ставрогина стоит Шатов. Как будто с амвона, слышатся заветные, бесконечно волнующие слова его о народе – теле Божием, о народе богоносце. Здесь мы имеем одно из ранних выражений самых сокровенных верований и самого Достоевского (курсив мой – А.П.)…»[394].

Итак, то, что Соловьёв трусливо пытался прикрыть «карикатурностью», С.Н. Булгаков смело называет своим именем – это именно «самые сокровенные верования самого Достоевского». Значит, и нет в словах и речах Шатова никакой «насмешки» над народной религией?!

Так и есть, национальное и народное почвенничество Достоевского никак не умещалось в прокрустово ложе соловьёвской «вселенскости» и «всеединственности». И поэтому последний с лёгкостью объявляет его «карикатурой». Благо, что Достоевский уже был мёртв и проверить это было невозможно, хотя Соловьёв тут же многозначительно ссылается[395] на свою поездку с Достоевским (летом 1878 года) в Оптину Пустынь, во время которой Достоевский будто бы ему всё доверительно и поведал. Но, если это всё, действительно, так и Соловьёв, действительно, стал «доверенным лицом» Достоевского, то почему же в «Братьях Карамазовых» такой немаловажный персонаж как чёрт (и его alter ego – Иван Карамазов) – «известного сорта русский джентельмен» – так филигранно и точно списан Достоевским с образа сравнительно молодого, но уже такого матёрого «умника-интеллектуала» как В.С. Соловьёв? После этого, что-то не хочется верить в эту заявленную Соловьёвым «доверительность».

Конечно и Булгаков, будучи христианским священником, критикует Шатова за «религиозную двусмысленность» и за то, что «уверовал в народ», ещё не имея «веры в бога»:

«Делая столь чрезмерное ударение на идее особенности, национальной религии, Шатов впадает в явный конфликт с христианством, проповедь которого обращена ко всем языкам. Шатов стоит, поэтому на ветхозаветной или даже политеистической точке зрения, допуская множество равноправных, борющихся между собою национальных богов»[396].

Далее, Булгаков приводит определение Бога, даваемое Достоевским, а затем резюмирует:

«В Шатове нарушено религиозное равновесие, то, что должно быть производным, заняло место основного, – произошло смещение религиозного центра»[397].

И далее:

«Шатов поистине оказывается идеологическим предшественником того болезненного течения в русской жизни, в котором национализм становится выше религии, а православие нередко оказывается средством для политики. Этот уклон был и в Достоевском, который знал его в себе и художественно объективировал в образе Шатова этот соблазн беса национализма, прикрывающегося религиозным облачением»[398].

Итак, попробуем из всего сказанного Соловьёвым, Булгаковым и Достоевским извлечь сухой остаток.

1) Шатов – это, конечно же, сам Достоевский, моделирующий свои же собственные убеждения. И Булгаков в этом вопросе оказывается честнее Соловьёва.

2) Взгляды Шатова (Достоевского) на Бога (русского Бога) оказываются нехристианскими, если вообще не «антихристиаскими». Продумывая их, Достоевский, видимо, понимал, что грядущие трансформации мира (одних только «Интернационалов» было создано четыре), создают исключительно благоприятные условия для народов, опирающихся на свою национальную исключительность и, наоборот, приведут к гибели те народы, которые исповедовали и продолжают исповедовать «универсальные, общемировые, наднациональные и вселенские» ценности.

3) Сама возможность ослабить русское национальное самосознание, то есть «национально-религиозную защищённость» русского народа привела, как мы знаем, к катастрофе 1917–1924 гг. и последующей гибели целой страны. Заметим, ни в одной европейской стране проект «пролетарской мировой революции» не получил поддержки и не прошёл. А где пробовали – там он провалился. И провалился именно благодаря «национально-религиозной защищенности» европейских народов. То есть национальные ценности для европейских народов оказались выше и ценностей «христианских», и ценностей «мировой пролетарской революции».

4) Получается, что христианские проповедники, такие как В. Соловьёв, объективно способствовали уничтожению своего же собственного народа и его страны в угоду какой-то мировой религии, которая вся построена на двойных стандартах. Это и есть то, что я называю автоэтнофобией.

5) Последние заявления президента США Барака Обамы об «исключительности» американского народа и его «исключительной роли в мировой истории» прямо соответствуют тому, о чём говорил Достоевский устами Шатова. Только слепота и духовная близорукость может помешать пониманию того, что «всемирность» (вообще «вселенскость» любого типа, например, в облике того же «христианства») является мощнейшим оружием, используемым «исключительными нациями» для уничтожения других наций или, в слабом варианте, подчинению их своей власти.

6) В условиях тотального противостояния наций, несущих «универсальные ценности» тем нациям, которые их ещё не приняли за таковые, всякая пропаганда универсализма (в какие бы одежды он не рядился) есть неприкрытое предательство национальных интересов.

7) Православие, как именно русская народная вера, и есть та религия, которой мы должны твёрдо держаться, чего бы нам не говорили о ней экзальтированные фанатики и религиозные проповедники «универсальных» ценностей. Если мы этого делать не будем – мы погибнем. Об этом говорил сам Достоевский, устами Шатова.