Дважды, так можно понять из содержания романа, Шатов и Ставрогин обсуждают «русскую теологию». Один раз это было за границей, и второй раз – уже в России, в маленьком уездном городе (где и разворачиваются кровавые предреволюционные события) по их возвращению из-за границы. Эта теология излагается устами Шатова: Шатов начинает с анализа основы народной жизни:

« – ни один народ ещё не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера…»[369].

Далее Шатов подвергает критике основную доктрину революционеров – «социализм»:

«Социализм по существу своему уже должен быть атеизм, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно»[370].

Однако Шатов замечает, что одной науки и разума для народной жизни недостаточно:

«…народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же самое время конец отрицающая»[371].

Другими словами, Достоевский хочет дать понять читателю, что речь идёт о силе религиозной. Эта сила есть:

«…«Искание Бога», как называю я всего проще»[372].

«Но, какого Бога?», – спросим мы. Устами Шатова Достоевский озвучивает своё понимание теологии:

«Цель всякого движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единаго истинного»[373].

«Как же так?», – может возмутиться христианский богослов. Это недопустимо, ибо Бог один и дан всем народам одинаково. Каких же ещё «своих Богов» и «непременно собственных» может кто-то искать, после того как всем было объявлено изначально: Бога вам уже нашли, а искание «собственных Богов» есть злонамеренное заблуждение, призванное поколебать уже почти безраздельно господствующую доктрину авраамизма.

Однако если бы Достоевский просто предложил особенного «русского бога» взамен общего – «христианского», то он бы ничего исключительного не сделал. Такие попытки были и осуществлялись до него. Достоевский идёт дальше других и смотрит в суть проблемы глубже других. Он показывает, вполне в духе современной социальной антропологии и психологии, что «Бог» – это не икона (или далеко не только икона), глядя на которую молятся. Бог – это, в определённом смысле, и есть сам народ, но взятый и рассмотренный с точки зрения основных его ценностей.

На упрёк Ставрогина в том, что он, Шатов, низводит Бога до народа, Шатов молниеносно отвечает:

« – Низвожу Бога до атрибута народности? – вскричал Шатов, – напротив, народ возвожу до Бога. …Народ – это тело Божие»[374].

Очевидно, что Достоевский даёт собственную интерпретацию сентенции апостола Павла (в свою очередь опиравшегося на слова пророка Исайи) о том, что «Церковь – это тело Христово». У Достоевского иное: «народ – это тело Божие». По существу – это новый богословский теологумен. А, если уж называть все вещи своими именами – это новая (или возвращенная древняя) религия и соответствующее ей и новое богословие или по-нашему, по-русски – православие. Как видим, в этой новой религии места Христу, по существу, уже не остаётся. Или, если и остаётся, то, из уважения к народу, чисто номинальное, ибо Бог-то уже – русский.

Признаюсь, я сам долго шёл к такому же пониманию Бога, но когда обнаружил это объяснение у Фёдора Михайловича, то был буквально потрясён. Вот, что говорит по этому поводу сам Достоевский устами Шатова:

«Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца»[375].

Заметим, это было сказано задолго до Юнга, Фромма и др. Это утверждение обескураживает, освобождает и одновременно удивляет!

Из этого определения Бога можно заключить, что «Бог» – это культурно-историческая матрица[376] любого народа, т.е. его основные ценности, способы жизнедеятельности, его мечты, его чаяния и цели, наконец, его способы оформления жизни и пространства. Но тогда получается неожиданный вывод: сколько народов, столько и Богов! Совершенно точно: так и есть!

«Никогда ещё не было, чтобы у всех или у многих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый»[377].

Получается, что Достоевский подвергает радикальной критике такой продукт авраамизма как «христианство». Но любой «здравомыслящий читатель» Достоевского тут же выставит контраргумент – этому утверждению Достоевского противоречит вся история Европы, которая сплошь отказалась от своих народных богов и уверовала в триединого Бога – Христа. Кажется, тут возразить совершенно нечего. Однако Достоевский, будучи гением, совершает, казалось бы, невозможное: он превращает аргумент, опровергающий его концепцию, в аргумент её подтверждающий.

Да, европейские народы отказались от своих народных Богов, т.е. по факту – отказались и от своей «народной личности». Но к чему привёл этот отказ? Как позднее зафиксируют Ф. Ницше и О. Шпенглер: «К закату Европы», а по существу к её смерти, и, наоборот, к процветанию народа[378], который «подарил» Европе христианство. Как же иначе можно расценивать такие плоды этого отказа – как повсеместно господствующие толерантность, вседозволенность, гомосексуализм и пр. – как не диагноз именно этой самой смерти. Приведём здесь только один пример последствий такого влияния.

Например, сегодня принято пенять Европе на то, что в ней повсеместно получил распространение гомосексуализм. Но ведь его появление есть прямое следствие «безответственного гуманизма», утверждающего тезис о том, что «все люди равны между собой», который, в свою очередь, был выращен тысячелетней традицией.

А теперь, внимание: один из библейских постулатов утверждает: «Все люди равны перед Богом!». Поэтому, перед Ним равны и патриций, и плебей, и раб, и император, и простолюдин.

Теперь я спрошу Вас: «Все согласны с этим утверждением?». Когда я так спрашиваю, значит, по существу, имею в виду, что это утверждение всеми спрошенными будет оценено как «истинное». Думаю, никто из христиан не станет возражать, и все согласятся с его истинностью.

Но, вот тут-то всё и начинается.

Ведь если мы ставим слово «все» (что в логике обозначает «все множество элементов без единого исключения»), то получается, что «ВСЕ ЛЮДИ, без единого исключения, равны перед христианским Богом», а значит и гомосексуалисты! Ведь они – тоже люди, сотворенные, через Адама, Богом![379]

Кому-то это утверждение может показаться насмешкой, но не будем поддаваться эмоциям. Оно является строгим логическим выводом из постулата о том, что «Все люди равны перед Богом».

Теперь рассмотрим наш случай:

Все люди – равны перед Богом

Все гомосексуалисты – люди

– — – — – — – — – — – (следовательно)

Все гомосексуалисты (наравне с другими) – равны перед Богом.

С логической точки зрения полученный вывод абсолютно правильный. Можно, конечно, оспорить второе утверждение: « Все гомосексуалисты – люди», но это приведёт к ещё более тяжким трудностям (уже чисто идеологическим).

Более того, из этого библейского постулата прямо следует, что не только гомосексуалисты, но и транссексуалы, и гетеросексуалы, и бисексуалы, и зоосексуалы, и дендросексуалы и пр. и пр. равны перед Богом, наравне с обычными и нормальными людьми. Ведь логика – вещь упрямая! И поэтому возразить тут нечем.

Я ничего не готов утверждать окончательно, но получается, что борьба за «равные права (равноправие) гомосексуалистов», по сути, была предопределена утверждением о том, что «Все люди равны перед Богом». Получается также, что указанный библейский постулат (который в своём первоначальном виде кажется совершенно безобидным и даже «истинным») послужил идейным фундаментом для возникновения тезиса о «равенстве всех людей» в эпоху Гуманизма (Возрождения). И что же?

Не поучается ли, в свою очередь, так, что этот механизм (приведения «всех людей к равенству») был запущен даже не в эпоху Возрождения (Гуманизма) (в 15–17 вв.), а гораздо раньше – две тысячи лет назад и сегодня мы начинаем вкушать только самые первые его плоды?

Западная цивилизация очень рациональна и поэтому, полагаю, этот мысленный ход давно был ими продуман[380], и именно поэтому мы можем встретить в западных христианских храмах (молельных домах) и священников-женщин (лично видел в Испании), и священников-гомосексуалистов (об этом сообщалось в прессе). С точки зрения строгого логического обоснования – они абсолютно правы. Они сделали совершенно правильный (логически строгий) вывод из библейского постулата, и придраться тут не к чему!

Но если такие следствия вытекают из библейских постулатов (ценностей), то может возникнуть естественный вопрос: не следует ли нам ещё крепче держаться «Православия», которое одно только и способно сохранить нас в этом «неустойчивом мире»?

Но именно о такой угрозе и говорит Достоевский:

«Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог»[381].

Так и есть: один народ – иудейский – заявил о том, что его бог – главный. И даже более того – он сумел навязать своего бога некоторым другим (слабым) народам. Сегодняшняя историческая палитра прямо свидетельствует о том, что те народы, которые не приняли авраамических религий, находятся на подъёме. И, наоборот, – те, которые приняли – в упадке. Выскажусь даже более радикально: все народы, принявшие христианство 1500–1000 лет назад обречены на гибель. Достоевский обостряет эту проблему даже более резко, словно намекает на то, что невозможно будет пройти мимо темы о народе русском:

«Если великий народ не верует, что в нём одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ»[382].

Но, как же тогда быть с богами других народов? Достоевский устами Шатова поясняет:

«Народ – это тело Божие. Всякий народ до тех пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения, пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов»[383].

По мнению Шатова «истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенной ролью в человечестве». И в самом деле: великий народ должен быть во всём велик!

Но ведь «истина» только одна, а стало быть, только один народ из всех может иметь Бога истинного, хотя другие народы также имеют своих особых и великих богов. Как же быть в этой ситуации? Где выход?

Для Достоевского открывается один и единственный выход:

«Единый народ «богоносец» – это русский народ…»[384]

На чём же основана такая уверенность Шатова? На его личном признании:

«Я верую в Россию, я верую в её православие…Я верую в тело Христово…Я верую, что новое пришествие совершится в России…»[385].

Нетрудно увидеть, что «вера Шатова», при всей ясности его концепции «Бога», есть ни что иное, как смесь его собственной, только что им изложенной, концепции понимания «народной религии» и христианства. Этой смесью и является то, что сегодня называют «русским православием». Ведь «православие», как именно прославление Прави – божественного мира славянских племён, наряду с которым существовали миры Яви и Нави – после насильственной христианизации Древней Руси («огнём и мечём», как сказано в летописи) – стало тем островом, благодаря которому только и может сохраниться исконная православная Русь.

Следовательно, с точки зрения исторической перспективы, современное православие, понятое как именно симбиоз древней славянской религии и нового авраамического верования – христианства, есть залог и гарант спасения нашего народа в ту эпоху, когда «всё кругом будет рушиться», а не свидетельство якобы нашей «отсталости» от «передовых европейских народов», которые сегодня на наших глазах теряют свою государственность[386], открывают в англиканских соборах пивные пабы, а священниками в континентальной Европе и США утверждают гомосексуалистов, порывая даже с теми фантазиями, которые питали христианство первые столетия его распространения.

Такое стало возможным только потому, что люди перестали различать, по мнению Достоевского, между добром и злом.

«Никогда ещё не было народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа своё собственное понятие о зле и добре и своё собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становится общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать»[387].

Может сложиться впечатление, что Достоевский говорит о нашем времени – времени, когда осуществляются попытки утверждения «общечеловеческих ценностей». Это ли не механизм утверждения «общих понятий о зле и добре»?!