Итак, напомним ещё раз, что Достоевский не писал философских и теологических трактатов, однако он везде – во всех своих работах – моделирует события и процессы.

Точно так же он поступает и в вопросе о «Русском Боге». Достоевский показывает, что русский человек оказывается очень восприимчив ко всему западному, в абсолютном большинстве случаев усваивая всё приходящее из Европы некритически. «Бесы», в этом смысле, документальное свидетельство того, как изменяется русский человек после встречи с «новыми» и «новейшими» учениями Запада – и прежде всего, учением о социализме.

Одни, такие как Пётр Верховенский, становясь окончательно инфицированными, цинично желают своему отечеству разрушения, другие, такие как Кириллов, делают из западного учения – «атеизма» – вывод о своих сверхчеловеческих возможностях, заканчивая жизнь осознанным самоубийством, третьи, такие как Николай Ставрогин – не видят в сложившейся ситуации никакого рационального выхода и кончают жизнь самоубийством «из отчаяния», четвёртые, такие как Шатов, напротив, словно просыпаются и возвращаются к народным основам, понимая, что всё остальное – сплошной универсалистский обман и сплошная целенаправленная ложь. Неудивительно, поэтому, что такие, как Шатов, опомнившиеся и заглянувшие «за кулисы» новейших идей и созданных на их основе «организаций», и прекрасно теперь понимающие, куда ведут эти «организации», оказываются смертельно опасными для «Петров Верховенских». Их опасность в том, что они могут раскрыть «страшную тайну лжи и обмана». А, сделав это, выбьют почву из-под ног пропагаторов этой лжи – «идейных революционеров». Вот, что говорит Шатов своей бывшей жене Marie в ответ на её упрёк о том, что он «бросил организацию»:

«Кого же я бросил? Врагов живой жизни, устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознаёт его лакей или как сознавал француз 93 года… А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы»[366].

Вот именно этот, последний, случай и моделируется Достоевским.

Итак, Достоевского, как и Пушкина, не устраивает «универсалистский фантом», взамен которого он предлагает, прежде всего, устами Шатова, новую, а в действительности – древнюю, исконную русскую религию: веру в русских Богов (или собирательно – веру в «русского Бога»). Возвращение этой веры, по убеждению Достоевского, вернёт народу его некогда утраченную опору, ибо в случае гибели народных богов, гибнет и сам народ. Заметим, это писалось во второй половине 19-го в., когда термин «русское православие» означал «русское христианство» и, если бы Достоевский не изобразил это «лишь в форме модели» – в образе Шатова – то мог бы навлечь на себя суровые нарекания.

Итак, кто такой Шатов?