Особенный интерес, с точки зрения понимания «конкретных планов», представляет собой беседа Петра Верховенского с Николаем Ставрогиным, произошедшая по пути домой с обсуждавшегося выше подпольного собрания революционеров.
Каков план Петра Верховенского? Основная задача: – «произвести смуту».
« – Слушайте, мы сделаем смуту, – бормотал тот быстро и почти как в бреду. – Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ»[304].
А каким образом достигнуть этого «потрясения основ»? И здесь Верховенский, что называется, «открывается»:
«Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство»[305].
У читателя Достоевского может и должно сложиться впечатление, что это написано про наше время, что Достоевский живёт среди нас и просто описывает увиденное. Но ведь это написано было 140 лет назад!
И далее Пётр Верховенский говорит о роли и месте «сверхлюдей» (революционеров):
«Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Щигалёв пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно, чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Щигалёвщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов Щигалёвщина»[306].
Далее Пётр Верховенский уточняет свою программу:
«…мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уже и теперь ужасно сильны!»[307].
И далее следует остановиться в изложении его программы. Причина остановки в том, что в дальнейшем рассказе Петра Верховенского мы сталкиваемся с тем, с чем реальная общественная жизнь столкнулась только в середине 20-го столетия. Я имею в виду «Информационную войну».
Достоевский уже во второй половине 19-го века превосходно понимал – хотя ещё и не пользовался отсутствовавшим в его время термином «информация» – что, поскольку человек есть существо «разумное», то и менять его – потрясать его основы – следует с помощью «идей», или как бы сказали сегодня: «информационно».
Что же может быть изменено в «разумном человеке» такое, которое непременно приведёт к потрясению общественных основ? Ответ может быть только один – ценности[308]. В человеческом сознании должны быть уничтожены, или в слабом случае – поколеблены, те ценности, которые определяют его жизнь. Конечно, аутентичный марксизм возлагал надежды на «объективное» течение общественных процессов, когда один общественный строй (социалистический) сменяет собою другой строй – капиталистический. И что примечательно, когда марксисты в начале 20го века осознали «не необходимость» такой замены (М. Хоркхаймер, Д. Лукач и др.), то они – собравшись во Франкфурте – пришли ровно к тем выводам, которые описаны Достоевским в «Бесах». Они поняли, что поскольку «экономическая революция» в развитых европейских странах не происходит, то следует бросить все усилия на совершение в Европе «культурной революции». А «культурная революция», по сути, и есть такое действие, которое предполагает замену одних ценностей – человеческих (европейских) – на другие: «революционные» (неевропейские). «Герой» Достоевского – революционер Пётр Верховенский как раз и настаивает на том, что они «сделают своё дело» одними только «идейками»:
«Наши не только те, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтобы испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий на суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают. … Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмём?… Но это лишь ягодки. Русский Бог уже спасовал перед «дешёвкой»: народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте возрасти поколению. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они ещё пьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идёт…»[309].
Такая длинная цитата нам понадобилась только для того, чтобы продемонстрировать один очевидный факт: Достоевский очень чутко улавливал те настроения и тот «нерв своей эпохи», которые уже приходили к господству в его время.
Итак, что же мы можем извлечь из приведённого высказывания с точки зрения анализа бесологии? Следующее:
1) Классические революционные действия – убийства, поджоги и пр. – непременно должны дополняться «идейной переделкой человека». И на определённом этапе идейная переделка становится решающей.
2) Либеральная интеллигенция готова к революции, а народ ещё не готов. Он ещё недостаточно прогнил. Поэтому развращение народа надо ускорить. Ведь деградация народа как раз и даёт этот самый пролетариат.
Верховенский воодушевлённо добавляет:
«Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, – когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь – вот чего надо!»[310].
3) Всеобщий разврат необходим для того, чтобы уничтожить ценности народной жизни, на которых веками утверждалось существование государства, а до него – союза славянских племён.
Однако Верховенский признаёт, что в народе, сколь бы сильно он не пал, эти ценности пока живы, а либеральная интеллигенция, которую олицетворяет у Достоевского литератор Кармазинов (и его прототип – Тургенев), их давно утратила и растоптала:
«Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял»[311].
Здесь Достоевский говорит о «народных богах», а чуть выше я приводил его высказывание о «русском Боге», который «спасовал перед “дешёвкой”». Может возникнуть недоумение, о каких таких «богах народных» и каком таком «русском Боге» идёт речь? Как и всё у Достоевского, это имеет глубокий смысл. Вопросу о «русских Богах» будет посвящена одна из последних лекций, в которой я специально покажу – насколько глубоко Фёдор Михайлович понимал суть своего народа и существо народной жизни.
Итог прост – Кармазинов, а в его лице и вся либеральная интеллигенция, давно перестала быть мыслящей «частью» своего народа, превратившись в подражательную «часть» Европы. А отрыв от своего народа чреват, как мы знаем из истории, катастрофическими последствиями, которые мы и наблюдали в 1917–1930 г.г.
Итак, мы увидели, анализируя текст романа «Бесы», что Достоевский почти с фотографической точностью описывает и провидит будущие события. Он – используя художественные методы литературы – анализирует новейшие общественно-политические учения так, как не могли себе позволить анализировать «профессора философии». Ибо последние уже сплошь и все были связаны «прочными нитями» либерального убеждения об «отсталости России», о «необходимости перемен», наконец, о том, «что в такой стране жить должно быть стыдно», убеждения, которое стало чем-то вроде религиозной догмы, а сама эта интеллигенция стала чемто вроде «религиозного ордена»[312], живущего во враждебной ему стране и враждебном ему окружении[313].
Здесь мы вправе спросить: почему же эта «религиозная догма» получает распространение именно в среде, казалось бы, самого «возвышенного» слоя общества – интеллигенции? Ответ на него, как мы помним, даётся самим Фёдором Михайловичем несколькими страницами выше: потому, что за всем этим «убеждением» стоит обыкновенная лень, а также все производные от неё: недообразованность, недодуманность, незавершённость, недоделанность и т.д. и т.п..
С другой стороны, интеллигенция ненавидит (не любит) в России и русском народе как раз то, что Запад сделало «Западом»:
I) Высокий уровень национального самосознания и уважение к своему национальному достоинству;
II) Восторженное и капитальное отношение к труду;
III) Индивидуальный характер творчества.
Но ведь интеллигенция в России демонстрирует и утверждает в качестве высшей для неё ценности как раз всё то, что прямо противоположно указанным отличиям западной культуры:
1) Она страдает автоэтнофобией, попросту говоря – комплексом национальной неполноценности. Ярчайший пример – П.Я. Чаадаев, но сюда же можно добавить и В.С. Соловьёва, и мириады других подражателей. Я уже не говорю о современных «буревестниках русофобии».
2) Ленью и почти патологической неспособностью создать хоть что-нибудь выше среднего уровня. Я уже не говорю о создании чего-нибудь грандиозного или великого.
3) Интеллигенция сильна – как раз в силу своей творческой неразвитости – роевым характером своей активности: легко травит и губит всё, что превосходит её средний уровень. Я уже не говорю о тех методах, которые наработала интеллигенция, используя так называемые «коммуникативные технологии»: технологии информационно-интеллигентного принуждения и подавления[314].
В результате получается «парадоксальная ситуация»: подлинными «европейцами» в России всегда оказывались патриоты России! Примеров тому несть числа: М.В. Ломоносов, А.С. Пушкин, М.И. Глинка, Ф.М. Достоевский, П.И. Чайковский, А.И. Солженицын, И.Р. Шафаревич и многие, многие другие. И, наоборот, подлинными «недоевропейцами» оказывались как раз те, которые – если принять все те признаки, которые содержались в нашем определении специфики европейского менталитета (пункты I,II,III) – называли и продолжают называть себя, по их собственному недоразумению, «западниками (либералами)», а также подыгрывающие им имитаторы.
В качестве альтернативы, а по сути единственного верного пути, Достоевский предлагал почву – основы народной жизни, которые, если несколько забежать вперёд, суть подлинные ценности, то есть те самые «Боги народа», которые до сих пор позволили ему сохраниться и остаться самим собой, а «Кармазиновым» – нет.
Конечно, автор вправе – как создатель моделируемых им событий – придать повествованию то наклонение, которое считает нужным.
Могу только предположить, что Достоевский намеренно завершает свой роман, по сути VII-ой главой «Последнее странствие Степана Трофимовича». В ней показано как полубеспомощный, полуфантазёр и полумужчина «отчаянно срывается» с насиженного места, быв приживальщиком у Варвары Петровны, и пускается в отчаянное путешествие «в народ». Другими словами, Достоевский нам хочет показать, как наивно и в чём-то неуклюже это первое желание опомнившегося либерала «быть с народом», быть «как народ». В самом деле – барин (Верховенский С.Т.) ушёл из дома пешком[315].
«И вот он сам оставляет её (Варвару Петровну – А.П.) и подымает «знамя великой идеи» и идёт умереть за него на большой дороге»[316].
Почему же именно «на большой дороге»? Потому, что «большая дорога», в отличие от «маленьких» не имеет ни начала, ни конца. И в этом смысле она «содержит идею».
Степан Верховенский «уходит» из привычного мира интеллигентских фантазий и мечтаний. Но, к чему же он приходит? Как мы знаем из повествования, он приходит к заболеванию (простудившись в дороге с непривычки ходить пешком), к евангелию (которое не читал «тридцать лет») и к выводу, своему окончательному выводу:
«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это всё язвы, всё миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Qui, cette Russie, que j’aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят её свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша…et les autres avec lui, и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога…»[317].
Как видим, интеллигент Степан Верховенский понимает, что «и я, может быть, первый во главе» – бес. Так и есть! По ходу романа мы узнаём, что Степан Верховенский тяжело заболел и вскоре скончался, а его сын – главный «организатор» – Петруша, благополучно уехал за границу с тем, чтобы… «вернуться» из неё в 1917 году в «опломбированном вагоне», в свою очередь с тем, чтобы уж окончательно утопить Россию в крови[318].