Здесь следует ещё раз обратить внимание на то, что сам Щигалёв всё написанное до него считает «мечтанием» и «сказкой». Почему же Пётр Верховенский и проект Щигалёва называет «вздором»? Потому что предложенное Щигалёвым – есть опять всего лишь проект, а он, Верховенский, предлагает дело, революционное дело. Поэтому он прямо предлагает «хромому учителю» не заниматься «эстетикой», а войти в «пятёрку»:

« – Как так, вы разве пошли бы в пятёрку, если б я вам предложил? – брякнул вдруг Верховенский…»[295].

И далее он продолжает, что можно «болтать тридцать лет» и писать «социальные романы», а можно «держаться решения скорого», в чём бы оно ни состояло, но которое, наконец, «развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться и уже на деле, а не на бумаге»[296].

Другие подпольщики «горячо» поддерживают Верховенского. А на перекрёстке проекта Щигалёва и дела Верховенского, Достоевским изображается ещё одна любопытная дискуссия. Начинает её, пикируясь с Верховенским, опять всё тот же – «хромой учитель»:

«Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки («пятёрки» – А.П.) с единственною целью всеобщего разрушения (курсив мой – А.П.), под тем предлогом, что как мир не лечи, всё не вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее перескочить через канавку»[297].

Здесь Достоевский описывает провидчески то, что произойдёт с Россией в 20-м веке. Из истории мы знаем, что существовал общественный слой – крестьяне, – который насчитывал к началу ХХ в. как раз почти сто миллионов. Известно также, что Маркс в «Манифесте» называет «крестьянство – «консервативным» и «реакционным» слоем. Поэтому неудивительно, что именно «крестьяне» и стали тем «враждебным классом», уничтожение которого в России вполне завершилось только к концу ХХ-го столетия.

Причём, один из революционеров (Липутин) замечает по этому поводу:

« – Сто миллионов голов так же трудно осуществить, как и переделать мир пропагандой. Даже, может быть, и труднее, особенно если в России…»[298].

И далее, в ответ, один из революционеров (офицер) бросает фразу, которая заслуживает отдельного рассмотрения:

«На Россию-то теперь и надеются – проговорил офицер»[299].

Что это было именно так, подтверждает рассказ, приводимый математиком А.И. Лапиным, о том, как к Бисмарку пришёл Ф. Лассаль и стал рассказывать о «научном социализме». «Бисмарк заинтересовался и сказал: Очень интересная теория. Жаль только, что она не была проверена. Хорошо бы её испытать на каком-нибудь народе, которого не жалко, например, на русских. Бисмарк и не подозревал, что в Симбирске скоро родится мальчик, будущий великий экспериментатор, который и проверит марксову научную теорию на стране, которую не жалко, – на России».[300]

Думаю, именно поэтому Россия становится интересна для европейских революционеров, которые и начинают её рассматривать в качестве полигона для отработки своих идей. И, думаю, именно поэтому симбирское чудовище – В. Ульянов (Ленин), поправляя Маркса, напишет о том, что необходимо искать не страну с передовым отрядом пролетариата, а слабое звено в цепи империализма. И такое звено он находит – в «Российской Империи».

Удивительно, но решение практических задач революционерами, опять, с точностью до десятка лет, предсказывается Достоевским и, опять же, от лица «хромого учителя».

«Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут себя резать…»[301].

«Хромой учитель» подтверждает слова офицера:

« – Слышали мы и о том, что надеются, – подхватил хромой, – нам известно, что на наше прекрасное отечество обращён таинственный index, как на страну наиболее способную к исполнению великой задачи»[302].

Достоевский превосходно понимал, что весь окружающий «цивилизованный мир» давно находится под властью финансового капитала. Россия оставалась покуда островом свободы от его диктатуры. Именно поэтому, «международное сообщество» – интернационал – подбирало ключи к замку, который бы позволил этот остров захватить и безраздельно им обладать[303]. Поэтому деятельность «революционного подполья» была одной из болванок, затачиваемых под этот замок, с тем, чтобы достигнуть намеченного. Достоевский ясно понимал, отслеживая импульсы в международной политике, что Россия выбрана этими финансовыми кругами в качестве очередной жертвы. Но тем опаснее оказывалась «розовая мечтательность» либералов, типа Степана Верховенского. Они своей либеральной демагогией, по существу, освящали приход и наступление тех зверств, которые исполнены будут революционерами-практиками, типа Петра Верховенского, его же собственного сына…