Как мы знаем, события «Бесов» разворачиваются в провинциальном городе. Повествование романа начинается с описания одного из главных персонажей произведения: Верховенского Степана Трофимовича. Того самого Верховенского, который и окажется, по ходу повествования, кровно и идейно связан с главным революционером – Верховенским Петром Степановичем.

Кто же такой Степан Верховенский? Вот его характеристика:

«Скажу прямо: Степан Трофимович постоянно играл между нами некоторую особую и, так сказать, гражданскую роль и любил эту роль до страсти, – так даже, что, мне кажется, без нея и прожить не мог. Не то, чтоб я его приравнял к актёру в театре: сохрани Боже, тем более, что сам его уважаю. Тут всё могло быть делом привычки или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. (Курсив мой – А.П.)»[285]

Какие ещё характеристики даёт Достоевский. Он, Степан Верховенский, чрезвычайно любил своё положение «гонимого» и «ссыльного», однако никогда не был ни «под присмотром», ни, тем более, в «ссылке».

Это был человек «умнейший» и «даровитейший». Вернувшись из-за границы, «блеснул в виде лектора на кафедре университета в самом конце сороковых годов», защитил диссертацию о немецком средневековом городе, напечатал часть какого-то глубочайшего исследования о «причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей» и т.д. и т.п.

Наш современник и сегодня, что называется, «не вставая со стула», с лёгкостью приведёт с дюжину аналогичных примеров «умнейших и даровитейших деятелей» подобного типа уже из времени нашего[286]. До того уж, видимо, этот типаж распространён у нас в России.

Любой же современник Достоевского с лёгкостью бы догадался о том, что речь идёт о Тимофее Николаевиче Грановском (1813–1855), профессоре истории Московского университета, близком друге Н.П. Огарёва и А.И. Герцена, так сказать «Либерале» с большой буквы.

Почему же столько места и времени было уделено Верховенскому С.Т. (Грановскому Т.Н.)? Потому, что именно люди этого типа, с их вечной неудовлетворённостью своим положением в России, с их вечным брюзжанием об «отсталости России» от «передового Запада», с их постоянными (пустопорожними) либеральными мечтами и устремлениями, но, главное – с их всегдашней бездарностью и бесплодностью, всегда в прошлом и до сих пор – в настоящем, выступали главным тормозом в поступательном движении России и её народа.

В подтверждение моего предположения о либеральной бесплодности, Достоевский объясняет – почему же не было закончено «глубочайшее исследование» о «необычайном нравственном благородстве каких-то рыцарей»:

«Говорили потом, что продолжение исследования было поспешно запрещено, и что даже прогрессивный журнал пострадал за напечатанную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не было? Но в данном случае вероятнее, что ничего не было, и что автор сам поленился докончить исследование»[287]

Нечего сказать: просто – блеск!

Как же нам и сегодня это до боли знакомо?! Как же часто приходится слушать стенания уже современных нам «даровитейших и умнейших» авторов, которым будто бы не даёт всеохватно раскрыться «рабская обстановка» в общественно-духовной жизни России? Стенаний, за которыми угадываются две банальных причины: лень и бездарность, но которые, в свою очередь, так искусно замаскированы этими либеральными стенаниями.

Только Боги знают, сколько раз и под сколькие аккомпанементы мне самому доводилось выслушивать эти стенания в среде людей, как их называл Достоевский, «тронутых образованием». Впрочем, хватит об этом.

Итак, почему Степан Верховенский? Почему роман начинается именно с него? Думаю, потому, что Фёдор Михайлович хотел прямо дать понять читателю – своим современникам – двойной тип связи: 1) умственнодушевный и 2) кровно-родственный.

Что порождает Степан Верховенский телесно, умственно и душевно? Прежде всего, это: пренебрежение ко всему окружающему, к «примитивному народному быту», к «рабскому духу народа», к желанию быть «как у них». Вот, как характеризует Достоевский истоки этой позиции в «Идиоте»:

«Ну, так факт мой состоит в том, что русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные, и который, может быть, в сущности самый нелепый, самый тупой и опасный консерватор, и сам не знает этого!)… Такого не может быть либерала нигде, который бы самоё отечество своё ненавидел. Чем же это всё объяснить у нас? Тем самым, что и прежде, – тем, что русский либерал есть покамест не-русский либерал; больше ничем, по-моему»[288].

Но именно в атмосфере такого национального нигилизма и возникает благодатная почва для возникновения «идеи о сломе общественных устоев». Именно так: старое и дряхлое следует уничтожить! Либеральные стенания Степана Верховенского почти «спиритически» вызывают к жизни дух «революции». И ответом на эти стенания оказывается появление организации, уже готовой «ломать» и «убивать». Другими словами, либеральная идеология и риторика создают благоприятную среду (атмосферу) для прихода к власти разрушителей. Во главе же организации разрушителей стоит Пётр Верховенский. И далее самое интересное. Между Степаном Верховенским и Петром Верховенским существует не только связь идейной преемственности, но и связь телесная (генетическая): Пётр Верховенский – родной сын Степана Верховенского. Достоевской словно говорит нам: революционеры-разрушители суть прямое порождение либерализма как идеологии[289].

Как видим, Фёдор Михайлович прописывает сюжет этой двойственной связи не случайно. Как мы помним из истории, «Колокол» Герцена разбудил революционного демократа Чернышевского, а последний разбудил – революционеров-террористов, бомбометателей.