Социализм раздавливает в человеке главное – его индивидуальность. Постепенно, методом «перетирания индивидов», всё неповторимое и способное – превращается в усреднённое и посредственное. Образно выражаясь, неповторимые «фигуры» индивидов, крутясь в этом барабане социализма, теряют свою неповторимость, становясь «совершенными шарами», без особенностей и отличий.

Но тем самым социализм – и стоящий за ним «оператор» – добиваются главного: любой неповторимый индивид, случайно оказавшийся в «барабане социализма», будет на фоне «совершенных шаров» выглядеть анормальным, вызывающим насмешки и издевательства окружающих. При социализме индивид должен быть «как все». Неудивительно, поэтому, что одно из первых психологических потрясений, с которым столкнулся Достоевский, была именно эта потребность – стать «как все». Он неоднократно и по разным поводам это отмечает в «Записках из Мёртвого дома»:

«Нет, важнее всего этого то, что всякий из новоприбывающих в острог, через два часа по прибытии, становится таким же, как и все другие, становится у себя дома, таким же равноправным хозяином в острожской артели, как и всякий другой. Он всем понятен и сам всех понимает, всем знаком, все считают его за своего. Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь он справедлив, добр, умён, его целые годы будут ненавидеть и презирать все, целой массой; его не поймут, а главное – не поверят ему».

А почему, спросим мы, не поймут?! Ответ прост: потому что народу он чужой. Он думает не так, как думает народ, ест не так, как ест народ, наконец, живёт не так, как живёт народ. По признанию самого Фёдора Михайловича, у него ушло на это «сроднение» почти два года.

Однако не только эти качества социализма – понятого как именно общежитие – были обнаружены Достоевским. Он пристально наблюдает за жизненным циклом каторги и приходит к ещё одному неутешительному выводу: сам каторжный труд является наказанием!

«В чём же дело?» – вправе спросить мы, как же одно из достоинств человека – труд – может быть наказанием?! Мне трудно не поддаться восхищению – гений Достоевского и здесь увидел главную причину, из-за которой развалится ровно через 100 лет после его смерти большевистская химера социализма под названием «Союз Советских Социалистических Республик». Но всё по порядку.

Итак, Достоевский делает своё второе наблюдение и, соответственно, предрекает второй порок социализма:

«Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжёлою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы – не столько в трудности и бесправности её, сколько в том, что она принуждённая, обязательная, из-под палки»[266].

Так и есть, машина социализма принуждает человека во всём: – в общежитии с чужими, в труде, в удовлетворении своих потребностей, наконец, даже в личной жизни. Всё в жизни человека находится под принуждением и постоянным контролем. Каторжный острог, поэтому, и есть «маленькая модель социализма». Но ведь в каторжных острогах находились десятки тысяч, а может и сотни тысяч людей, однако увидеть это и понять смог один только Достоевский. Он словно был приуготовлен для этого. Уже в самом конце «Записок из Мёртвого дома» он замечает:

«Помню, что одно только страстное желание воскресения, обновления, новой жизни укрепило меня ждать и надеяться»[267].

Конечно, это и жизненная сила, и сила воли, и, наконец, осознание своего предназначения, с незабываемыми словами великой француженки: «Если не я, то кто?».

Действительно, кто бы смог так глубоко понять всё с ним произошедшее и, одновременно, описать так художественно?!

«Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде. Я начертал себе программу всего будущего и положил твёрдо следовать ей. Во мне возродилась слепая вера, что я всё это исполню и могу исполнить…»[268].

Достоевский переродился на каторге.

Итак, Фёдор Михайлович понял, что социализм, которым он и его товарищи увлеклись в 50-е годы, был «мечтой» и «фантазией» западных преобразователей общества – как мы знаем из истории всех фаланстеров (и в Европе, и в США), они все оказались нежизнеспособными, распадаясь сразу после смерти поколения, их создавшего, – которая к России, к русскому миру, русскому быту неприменима. Более того, Достоевский в 28 лет оказался заключён в самый суровый фаланстер из всех возможных – он очутился в остроге, в «Мёртвом доме», по его собственному признанию.

Острог – это место, где человеку вменяется:

1) Принудительное общежитие (человек никогда не остаётся один).

2) Принудительное общежитие с чужими людьми.

3) Принудительный труд из-под палки.

Но, что значит «принудительный»? Это и значит, что сообщество мечтателей, в случае Оуэна и Фурье, или сообщество провинившихся, в случае острога Достоевского, может «общежитствовать», «трудиться» и «удовлетворять свои нужды» не естественно, но только искусственно: во-первых, должна существовать внешняя сила, принуждающая это делать под страхом наказания, а во-вторых, система (фаланстер, острог, лагерь) должна быть отгорожена (закрыта) от внешнего мира. Другими словами, должен быть создан лагерь[269] (или его подобие) с колючей проволокой, вышками и часовыми.

Ещё раз: социализм является противоестественной формой организации человеческой жизни и, поэтому без насилия существовать не может. Для того, чтобы понять это, Достоевскому понадобилось провести несколько лет (4 года) в условиях крайней формы его проявления – в каторжном остроге.

Почти предвижу возмущённое выражение лица какого-нибудь любителя не живых и конкретных людей, а «всего человечества»: как же можно так опошлять светлую мечту этого человечества? Ну, во-первых, после лагерей Л. Троцкого, Я. Свердлова[270] и И. Сталина, ничто уже не может быть опошлением этой мечты, а во-вторых, социализм с «проволокой по периметру» и социализм без «проволоки по периметру», но с парткомами, субботниками и партийно-номенклатурным беспределом, всё равно остаётся «социализмом», который изначально – по самой своей природе – предполагает принуждение и насилие.

«Записки из Мёртвого дома» были опубликованы в 1860–61 г.г. Эту публикацию можно было бы рассматривать как «экспертную оценку», наконец, как «репортаж с места событий», буквально – из «социалистического лагеря», то есть из каторжного острога. И, по-моему, люди в России должны были бы призадуматься о надвигающейся угрозе – угрозе социализма. Но вместо этого – повсеместно уже хорошо нам знакомая беспечность, мление и душевное томление. Другими словами, урок должен был быть извлечён. Другого выхода просто не было.

Но, нет! Уже надвигалась новая угроза. Социализм Оуэна и Фурье, со всеми его провалившимися и развалившимися «фаланстерами» был объявлен утопией, а на «место» этой утопии водружалась новая химера «обновлённого социализма», зафиксированная в «Манифесте коммунистической партии». В свою очередь, места «наивных» утопистов – Оуэна, Сен-Симона и Фурье – занимали утописты «расчётливые», с вполне конкретными планами переустройства всего мира и переделки всего человечества. По существу, ими ставилась задача захвата власти во всём мире с помощью «всемирной пролетарской революции». Это уже были не мечтатели, а практики, которые знали, чего хотели, и которые вполне себе представляли – как этого можно добиться. Заметим, что эти практики тоже признавали «социализм» за необходимую фазу «развития человечества», правда, только за промежуточную. Как мы помним, конечной целью был объявлен «коммунизм». Той группой людей, которая способна привести всё человечество к «победе коммунизма», была объявлена «коммунистическая партия», которая, в свою очередь, делилась на партийные организации, а последние – на партийные ячейки, вплоть до первичных организаций – «троек» и «пятёрок». Проповедниками этой новой идеологической пандемии стали К. Маркс, Ф. Энгельс, К. Либкнехт, Ф. Лассаль, Р. Люксембург и др.

Как и в случае с утопическим социализмом, перед русским национальным организмом нависла новая неизмеримо более опасная угроза – угроза распространения этой инфекции на русской почве.

Удивительно, но, как и в прошлый раз, – в случае с Оуэном и Фурье – эта идеологическая инфекция мгновенно получает распространение в России. Как и в тот раз, – в 1840–50 г.г. – находятся молодые люди, которые от всего своего сердца в очередной раз уверуют в победу «мирового пролетариата» и начнут в России, в которой на тот момент этого пролетариата фактически не было (например, в сравнении с Англией), готовить его победу.

О, сколько тут умных и даровитых людей: и П.А. Лавров, и Л.А. Тихомиров, и С.Н. Булгаков, и Г.В. Плеханов и многие, многие другие! Я уже не говорю о «рядовых» последователях.

Чутко слушающий и отчётливо слышащий пульс общественной и народной жизни, Ф.М. Достоевский не может не откликнуться и не принять уже этот новый вызов. И он пишет «Бесов».