Если встать на точку зрения тех исследователей творчества Достоевского, которые полагают, что Фёдор Михайлович писал образ рационально-надменного и самоуверенного Ивана Карамазова с молодого Владимира Соловьёва, то возгласы Ивана на рассказ Чорта, часто произносимые невпопад и подчёркивающие его полное непонимание обсуждаемого вопроса, дают нам веские основания предположить, что Достоевский, как я уже отмечал, предложил на суд читателя диалог, выполненный в традициях платонизма – как это было изложено, например, у платоника Галилея, – где профаны представлены самоуверенными и заносчивыми « умниками» и «знатоками», в действительности, не понимающими сути вопроса. В данном случае таким заносчивым профаном – «знатоком» выступает Иван Карамазов (и возможно его прототип – Владимир Соловьёв).
Достоевский даёт прекрасное – «зеркальное» – описание Ивана Карамазова. Ведь, допустив за верную версию Ивана о чорте – «потому что это я, я сам говорю, а не ты!» – мы вправе допустить следующее:
1) Чортъ – это просто зеркальное отражение Ивана.
2) Описание внешности чорта – это описание внешности самого
Ивана:
«Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен. …с не очень сильной проседью в тёмных, довольно длинных и густых ещё волосах и в стриженой бородке клином»[250].
Так и хочется сказать: «Ба, так ведь это же и есть описание портрета и внешности Соловьёва как раз в 80-е годы!» И тёмные длинные волосы «с не очень сильной проседью» и «бородка клином»!
Какой-нибудь интеллигентный и либеральный последователь Соловьёва тотчас может возмутиться: да, ведь, под это описание портрета чорта подойдёт добрая половина образованных людей 80-х годов 19-го столетия. И будет, между прочим, прав! Поэтому успокоим «либерального интеллигента» – нигде Фёдор Михайлович, ограничившись описанием внешнего сходства, не говорит про чорта, что он работает над диссертацией «Критика отвлечённых начал», которую и собирается защитить аккурат 8 апреля 1880 года. Но всё равно мы не можем от увиденного оторвать своего взора – как же они поразительно похожи: Чортъ, Иван и Соловьёв!
Ф.М. Достоевский, описывая разность миров – земного и райского – предвосхищает многие представления релятивистской механики. Но есть мнение, что не только предвосхищает, но и оказывает влияние.
Известно, что в 1904–1905 г.г. происходит формирование концептуальных основ специальной теории относительности (СТО).
После того как Х.А. Лоренц получил свои знаменитые преобразования (1904) , возник вопрос: как следует понимать такие феномены как сокращение интервалов времени и пространства. И хотя специальная теория относительности говорит, что собственное время движущегося тела меньше времени, отсчитываемого по часам «внешнего» инерциального наблюдателя – у Достоевского, наоборот, грешник шел по собственным часам «биллион лет», а по часам рая «две секунды» – мы можем (в силу принципа относительности системы отсчёта) рассмотреть систему грешника как покоящуюся, а райскую как двигающуюся и тогда придем в точности к искомому выводу: райские часы показывают сокращение временного интервала, затраченного на покрытие «квадриллиона километров».
Хотя Достоевский ничего не говорит о «движении грешника со световой скоростью», он, тем не менее, очень точно предвосхищает основные идеи теории относительности. Так сколько же грешник шел до рая: «биллион лет» или «две секунды»? Ответ зависит от того – в какой инерциальной системе происходит отсчёт времени.
Здесь и возникла проблема: как онтологически возможны такие сокращения? Ответ на этот вопрос, по существу, подталкивал к совершенно неожиданному выводу, с которым никак не хотело и не могло мириться научное мышление, сформировавшееся в эпоху господства классических научных представлений 17–19 вв. : универсальная одновременность не существует!
Именно в период с 1904 по 1905 гг. А. Эйнштейн, размышляя над основаниями СТО, обращается к чтению Достоевского . Как показывает переписка Эйнштейна с его приятелем, он, действительно, обращался к текстам Достоевского. Это дает весьма серьезные основания предположить, что идеи Достоевского оказали значительное влияние на окончательное формирование позиции Эйнштейна в вопросе понимания «непривилегированности» любой системы, выбранной в качестве системы отсчёта.