Итак, обратимся к IХ главе «Братьев Карамазовых» – «Чортъ. Кошмар Ивана Фёдоровича». Описание этой легенды предваряется намеренным подчёркиванием неблагоприятных обстоятельств, словно усиливающих тёмный фон надвигающихся событий:.

«Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чём-то мучительном и отвратительном, находящимся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем»[228].

Иван Карамазов оглядывается в комнате и замечает нечто совершенно странное:

«Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine», как говорят французы, с не очень сильной проседью в тёмных, довольно длинных и густых ещё волосах и в стриженой бородке клином»[229].

Чуть ниже нам ещё пригодится описание этого «известного сорта русского джентльмена», а сейчас отвлечёмся от подробностей его описания и назовём имя этого фигуранта прямо: это – чортъ.

Его присутствие описано так натурально, что читатель теряется в догадках: то ли это и в самом деле явление «нечистой силы», то ли это раздвоение болезненного сознания Ивана Карамазова, который замечает:

«…но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам говорю, а не ты!»[230], – восклицает Иван.

Итак, зафиксируем первый, и, может быть, предположительный результат: «известного сорта русский джентельмен» – это другая сторона его же собственного, Ивана Карамазова, сознания.

«Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить…Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны…моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых»[231].

Теперь двинемся дальше. Чортъ или как он сам себя называет – «падший ангел», делает маленькое, но очень важное предварение к своей будущей легенде:

«Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределённые уравнения»[232].

Чортъ словно дразнит Ивана – укажи разницу между «мной» и «тобой», между «тем» миром и «этим». Достоевский показывает, что такого решительного аргумента не подобрать, если, конечно, он вообще существует?!

Чортъ, дабы убедить Ивана в разности этих миров, приводит легенду. Причём чортъ утверждает, что в «том» мире есть всё то же самое, что и в «этом», «даже капельку больше». Причём, чортъ поясняет: «Легенда-то эта об рае». Далее он приступает к изложению преамбулы этой легенды:

«Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, «всё отвергал, законы, совесть, веру», а главное – будущую жизнь. Помер, думал, что придёт прямо во мрак и смерть, ан перед ним – будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «это, говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это и присудили. …То есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда…присудили, видишь, его, чтобы прошёл во мраке квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему откроются райские двери и всё простят…»[233].

Далее Достоевский от лица чорта говорит, что этот «мыслитель» сначала «постоял, посмотрел и лёг поперек дороги», говоря «не хочу идти, из принципа не пойду!». Однако, пролежав «почти тысячу лет», потом встал и пошёл.

Но здесь и проявилось недоумение Ивана:

«Вот осёл-то! – воскликнул Иван, нервно захохотав, всё как бы что-то усиленно соображая. – Не всё ли равно, лежать ли вечно или идти квадриллион вёрст? Ведь это биллион лет ходу?»[234].

Итак, попробуем перевести слова чорта на наш, теперешний, язык. Что такое «квадриллион километров»? Если мы выразим это расстояние в порядках, то получим такое выражение – 10³⁰ см. Далее, по мнению Ивана – это «биллион лет ходу», то есть время, затраченное на прохождение этого пути равно приблизительно 10⁹ сек.

Но чортъ исправляет Ивана: не биллион лет ходу, а «даже гораздо больше», однако далее он совсем обескураживает Ивана:

«Да ведь он давно уже дошёл, и тут-то начинается анекдот»[235].

Иван недоумённо спрашивает:

«Как дошёл! Да где же он биллион лет взял!»[236].

Недоумение Ивана чортъ снимает пояснением сути проблемы.

Итак, что мы имеем перед собой? Мы имеем, несомненно, теоретическую модель. Причём такую модель, которая одному собеседнику – чорту – понятна, а другому собеседнику – Ивану Карамазову – нет. Однако и тут тоже не всё так просто. Ведь чортъ – это, по признанию самого Ивана, его же собственная другая …тёмная – половина. Чортъ – это тоже Иван, только со стороны своих «худших» качеств[237]. Это с одной стороны. С другой стороны, со стороны чорта, сам чортъ – представитель «другого», то есть «неземного» мира. А неземной мир и должен быть непонятен представителю здешнего мира:

«Тут у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределённые уравнения»[238], – говорит чортъ.

Получается, что Иван выступает в роли профана, которому непонятно ничего из рассказанного чортом в легенде. Он и недоумевает: «Как дошёл! Да где же он биллион лет взял!».

Здесь будет самое время упомянуть о том, что Ф.М. Достоевский, в отличие от многих тогдашних «профессоров философии», закончил курс Императорского инженерного училища, в котором вполне мог познакомиться с геометрией Николая Ивановича Лобачевского. Поэтому, естественно допустить, что Достоевский был знаком с основами высшей – неевклидовой – геометрии. Эти основы были заложены Н. Лобачевским, Я. Больяи и Б. Риманом.

Видимо, это знакомство и подтолкнуло Фёдора Михайловича к мысли о том, что геометрия божественного мира (рая) иная в отношении геометрии мира земного. Земная геометрия – евклидова. Небесная геометрия – неевклидова. Чтобы читателю это было легче представить наглядно, приведём несколько пояснений. В евклидовой геометрии – 1) сумма углов треугольника равна 180⁰ ; 2) на плоскости через две точки можно провести одну и только одну прямую и т. д. В неевклидовой геометрии сумма углов треугольника может быть меньше 180⁰ (геометрия Лобачевского) или больше 180⁰ (геометрия Римана). В неевклидовой геометрии (геометрии Римана) через две точки можно провести бесчисленное множество геодезических («прямых») линий и т.д.

Следует отметить, что одна из причин, по которой выдающийся немецкий математик К. Гаусс не решился опубликовать свои результаты по неевклидовой геометрии[239], полученные им, с его слов[240], раньше «молодых» математиков, как раз и состояла в том, что Гаусс не считал возможным, по одной из версий, вторгаться в описание «божественного мира». Ведь мир земной – это евклидов мир. Хочется обратить внимание и ещё на один курьёзный факт: из всех братьев Карамазовых только один Иван имел университетское образование. Причём, как замечает Фёдор Михайлович в самом начале романа «Братья Карамазовы»:

«…потому что кончил он курс естественником».

Раз он кончил «курс естественником», значит, какой-то курс математики ему наверняка читали. Это уж определённо. Чего же не было у Ивана в отличие от «инженерного курса» Фёдора Михайловича? Думаю, у него не было знакомства с основами неевклидовой геометрии Лобачевского, благодаря (употреблю модус «возможности») учебнику по «Аналитической геометрии» Брашмана. В этом-то, полагаю, и кроется причина серии вопросов, которые задаёт чорту явно невпопад Иван Карамазов.

Но, заметим, чортъ-то, в отличие от Ивана, прекрасно осведомлён о неевклидовой геометрии «того» мира, когда он отмечает, что:

«Тут у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какието неопределённые уравнения»[241].

И отсюда мы можем допустить, что за образом чорта угадывается авторская насмешка под «нетворческим и школярским умом Ивана Карамазова», стандартно прослушавшего стандартный университетский курс математики. Достоевский словно подсказывает читателю: смотри, даже такой «умник» как Иван Карамазов оказывается в разрешении высших – неземных – вопросов банально беспомощным. И то, что в глазах окружающих кажется невероятной интеллектуальной одарённостью, например, Смердяков боготворит Ивана за его умственное превосходство, на поверку, как выяснится ниже, выйдет простым непониманием сути дела.

Трудно не вернуться к началу лекции и не вспомнить любимый приём диалогов Платона и Галилея – несведущие «умники» на поверку выводятся глупцами, не понимающими сути дела.

Так и у нас: чортъ беседует с типичным «умником» – Иваном Карамазовым – силящимся «переиграть» его в споре. Посмотрим, удастся ли ему это сделать?

Итак, после недоумения, высказанного Иваном, чортъ приступает к изложению сути модели:

«Да ведь ты думаешь всё про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась…»[242].

Ивану не терпится узнать, что же было дальше. Чортъ поясняет:

«А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв ещё двух секунд – и это по часам, по часам (хотя часы его, по-моему, давно должны были бы разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой), – не пробыв двух секунд, воскликнул, что за эти две секунды не только квадриллион, но квадриллион квадриллионов пройти можно, да ещё возвысив в квадриллионную степень!»[243].

Что мы имеем в рассказе чорта? Мы имеем ключевую фразу «за эти две секунды не только квадриллион[244], но квадриллион квадриллионов пройти можно»[245]. Эта фраза из-за своей многозначности открывает возможность двух интерпретаций[246].

Интерпретация первая. Фразу «за эти две секунды» можно понять как «ради этих двух секунд». В этом случае речь идёт о ценностном выражении сути «рая» и к обсуждаемому нами пространству, его свойствам, никакого отношения не имеет.

1) Другими словами, грешник, испытав чувство блаженства в раю, понимает, что «две секунды в раю» стоят того, чтобы ради них пройти квадриллион километров. Признаюсь, этот вариант объяснения (интерпретации) не пришёл мне в голову во время первого знакомства с легендой о «грешнике»[247]. Однако теперь я его привожу и тем самым делаю картину моей реконструкции замысла Достоевского полной.

2) Интерпретация вторая. Для меня в этой лекции данная интерпретация является главной. Фразу «за эти две секунды» можно понять как «в течении этих двух секунд». В этом случае речь идёт о пространственно-геометрических свойствах рая.

Это совершенно другой разворот проблемы. Именно он и станет предметом моего обсуждения.

Аргументы в защиту этой интерпретации.

а) Достоевский говорит о пространственно-геометрических свойствах рая, а не о ценностном его выражении потому, что приводится косвенный аргумент в его пользу:

«…хотя часы его, по-моему, давно должны были бы разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой…»[248].

Спросим себя: какое отношение «часы» – как именно линейка времени и их вещественно-химическая основа – могут иметь к ценностному выражению райской благодати. Будем и останемся честными – никакого! Попавший в рай будет испытывать блаженство вне зависимости от того – рассыпались на составные элементы его часы «по дороге в рай» или нет.

б) Второй аргумент представлен от лица самого чёрта:

«…и чтобы попасть к вам на землю предстояло ещё перелететь пространство…конечно, это один только миг (курсив мой – А.П.), но ведь и луч света от Солнца идёт целых восемь минут…»[249].

Ясно, что чортъ покрывает «пространство» в один «миг», и ясно, что это пространство не имеет свойств земного пространства, поскольку скорость, с которой свет приходит на Землю от Солнца такова, что ему требуется не «миг», а целых восемь минут. Стало быть, пространство между Солнцем и Землёй имеет вполне земные свойства, т.е. оно евклидово. Роман был опубликован целиком к 1880 г. До создания общей теории относительности, которая допускает неевклидовость околосолнечного пространства, оставалось ещё долгих 35 лет. Достоевский, конечно, знать об этом ещё не мог никак. А до подтверждения Эддингтона – и вовсе 38.

Но ведь чортъ прилетел не от Солнца, а из «другого мира», он преодолевал «пространство», в котором и температура-то минус сто пятьдесят градусов! То есть он преодолел расстояние, которое явно превосходит расстояние от Солнца до Земли. Спросим себя: как такое возможно, возможно концептуально?

Здесь отметим, что в распоряжении Достоевского ещё нет ни преобразований (уравнений) Лоренца, ни специальной теории относительности. Но, что же тогда есть? В его распоряжении есть представления о неевклидовости «того» – божественного – мира. Хорошо, но что отсюда можно было извлечь? Оказывается, не так уж и мало. Попробуем зафиксировать характеристики пространства и перемещения в нём, на которые обращает внимание Фёдор Михайлович:

I) Характеристики пространства «земного» и «неземного» миров – различны.

II) В «земном» и «неземном» мирах время течёт по-разному.

III) Не существует универсальной (выделенной) системы координат. Любая система координат – относительна.

Отсюда уже следуют нетривиальные выводы:

1) Не существует универсальной одновременности для «земного» и «неземного» миров.

2) В земном и неземном мирах разные временные линейки – часы, которые показывают разное время прохождения пути «грешником».

2а) По «земным» часам – грешник покрыл расстояние до рая в «квадриллионы километров» за «биллион лет».

2б) По «райским» часам расстояние в квадриллион километров было покрыто всего-то за «две секунды».

Рассмотрев это, нетрудно увидеть прямое совпадение многих утверждений с утверждениями Специальной теории относительности. И, прежде всего, утверждения: II; III; 1 ; 2.

Перед нами открывается поразительная картина – Ф.М. Достоевский, продумывая связь свойств пространства и времени в «земном» и «неземном» мирах, фактически, неосознанно предвосхитил создание соответствующей – релятивистской теории.

Конечно, уравнения позже напишет Х.А. Лоренц, конечно, продумает концептуальную основу этой теории А. Пуанкаре, конечно, А. Эйнштейн, после всего ими сделанного и полученного, обобщит эти результаты и за это его объявят автором СТО. Но всё это будет «потом», то есть спустя 25 лет после опубликования «Братьев Карамазовых». Однако в его работе уже был сделан первый концептуальный прорыв. И пусть это были не Галилеевы (Лоренцовы) системы координат, а всего только «мир земной» и «мир райский», пусть не писались формулы о релятивистских сокращениях пространственных и временных интервалов, но, несмотря на это – было понято главное: 1) не существует универсальной одновременности; 2) время в этих столь разных мирах течёт по-разному;

Достоевский это понял и выразил в той форме, которая была ему наиболее доступна – художественной.